Прогулки по Берлину - Франц Хессель

на ее костлявом лице играют гримасы богатейших оттенков, выражающие застывшую или более или менее живую издевку. На плечах у нее болтается белый саван, как накидка, которая, однако, не прикрывает тела. А в одном месте, там, где она тянется к Святому Отцу, она даже совсем голая.

То, что мы видим растянувшейся полосой на церковной стене – это самый древний образец берлинской живописи. Под фреской видны частично стершиеся горькие стихи на нижненемецком, повествующие о неотвратимости хоровода. Фреска эта не такая знаменитая, как «Пляски смерти» в Любеке, Страсбурге, Базеле и т. д., но в ней есть поразительная реалистичность и берлинские ясность и отстраненность. Люди, для которых была написана данная картина, прекрасно знали, кстати сказать, что такое большая смерть и что такое радость жизни, и действительно водили хороводы, называвшиеся пляской смерти. Эта пляска появилась после великой чумы, в те времена, когда, как это часто бывало после страшных эпидемий (а иногда и одновременно с ней, ей назло), человек особенно остро ощущал радость бытия. В танце участвовали и стар и млад, под общее ликование и смех водя хороводы. Неожиданно бодрая музыка обрывалась резким диссонансом, медленно разворачивалась тихая печальная мелодия, переходящая в печальный марш, какие исполняют на похоронах. Какой-то молодой человек ложится на землю и лежит там без движения, как покойник. Женщины и девушки танцуют вокруг него и весело поют скорбную песню, выражая свою печаль в такой забавной, язвительной форме под громкий хохот толпы, отзывающейся эхом. Затем все они по очереди подходят к лежащему и пытаются оживить его поцелуем. Круг хоровода, в котором участвует всё общество, завершает первую часть гротескной церемонии. Во второй части танцуют мужчины и юноши вокруг женщины, изображающей покойницу. Когда дело доходит до поцелуев, ликованию нет конца.

Мы пересекаем Шпандауштрассе. Прежде чем мы свернем к югу, бросим взгляд на Часовню Святого Духа. Она сохранилась за счет того, что к ней пристроили новое здание, торговый институт, и так соединили обе постройки, что уходящая вниз черепичная крыша часовни с мансардными окнами стала продолжением крыши института. Внутри нее теперь размещена аудитория. К готическим сводам возносятся наставления по части баланса, бухгалтерского и банковского дела. В Средние века часовня относилась к Больнице Святого Духа для бедных. Разросшийся плющ обвивает стрельчатые окна.

Мы проезжаем мимо почтамта и далее к ратуше, к «Красному дому» из кирпича и терракоты. Мы уже несколько раз видели издалека над крышами высокую башню с узкими колоннами, украшающими выступ по центру здания, и она еще долго будет смотреть нам вслед. От старой ратуши, на месте которой в шестидесятые годы прошлого века была возведена новая, остался фрагмент, который еще можно увидеть в парке Бабельсберг под Потсдамом, – «Судебная беседка» с аллегорическими фигурами: обезьяной, символизирующей похоть, орлом, символизирующим грабеж и убийство, кабаном, символизирующим распущенность, странной птицей с человеческим лицом и ослиными ушами – вампиром, символизирующим жадность и ростовщичество.

Теперь мы едем по Кёнигштрассе до Шпрее и подъезжаем к Длинному мосту, который нынче называется Курфюрстенбрюке. Здесь наш водитель останавливает машину, чтобы рассказать о памятнике великого курфюрста29. И пока наш экскурсовод рассказывает о проекте Шлютера и отливке Иоганна Якоби, стоя перед расположенными вокруг цоколя согбенными, закованными в цепи свирепыми рабами, один из которых воздевает руки к гордому победителю, я думаю о народном предании, согласно которому сидящий там в императорской мантии на своем медном коне правитель каждую новогоднюю ночь, когда часы бьют полночь, соскакивает волшебным образом со своего высокого постамента и скачет по дорогому городу, чтобы посмотреть, что с ним стало. Перед ним в седле сидит тогда мальчик из Фербеллина, которого он самолично спас из горящего дома, пострадавшего от шведов, перебивших всех его жителей, и который стал его ангелом-хранителем. Через час он возвращается на постамент. Под этим постаментом зарыто богатое сокровище. Достать его может только прусский князь, да и то лишь в случае крайней нужды.

Экскурсовод показывает нам отсюда, частично напоминая, частично предвещая, виды на городскую мельницу, ратушу и старые части дворца, «Зеленую шляпу» и дворцовую аптеку и рассказывает по ходу дела о небольшой крепости второго курфюрста из династии Гогенцоллернов и ренессансном дворце, построенном Каспаром Тейссом для Иоахима II. Несколько уличных мальчишек слушают его разъяснения. Мы, бедные туристы, кажемся им сущими чудаками. Они передразнивают экскурсовода, повторяя его жесты, и кричат:

– Тама вода, а тута авто и Зоологический зад.

Мы терпеливо сносим всё это, пока наша машина не трогается с места, чтобы ехать к фонтану Нептуна и чудесным колоннам и пилястрам южного фасада шлютеровского здания30.

Наш вожатый слишком долго, пожалуй, задерживается у фонтана, на краю которого удачно расположилась русалка с рыбачьей сетью на коленях, а потом у бывших королевских конюшен, о которых он мог только сообщить, что у здания внушительные размеры и что теперь здесь находится городская библиотека, в которой много интересных книг о Берлине. Пока он рассказывает, мой взгляд скользит по пилястрам Шлютера, обрамлению окон, по скульптурам над решеткой балкона. На этом балконе вынужден был появиться 19 марта 1848 года король Фридрих Вильгельм IV, чтобы посмотреть на трупы граждан, которых везли со стороны Широкой улицы ко дворцу. Толпы народа пели и кричали, и все обнажили головы, только у короля на голове была шапка; тогда кто-то крикнул: «Шапку долой!» – и король снял ее. Трупы провезли через дворец к Кафедральному собору. Во внутреннем дворе дворца процессия остановилась, и там королю снова пришлось выйти на галерею, выслушать немало слов и снова обнажить голову.

Мы сворачиваем за угол и останавливаемся перед порталом Эозандера31. Здесь наш экскурсовод, вместо того чтобы дать нам насладиться барочной вариацией Арки Севера в Берлине32, заставляет нас смотреть на каменные складки, аллегории, львов, подминающих трофеи, и на перестройку Национального памятника императору Вильгельму I работы Бегаса с балериной, усмиряющей там наверху императорскую цирковую лошадь, – и при этом он уверяет, что портал и купол часовни только теперь по-настоящему заиграли, когда Национальный памятник вытеснил старые здания на площади перед дворцом.

По этому вопросу может быть и другое мнение, и хочется вернуть скромные деревянные и каменные стены, какими мы их видим на старинных гравюрах. Они только подчеркивали величие Королевского дворца, как это бывало в старых городах, где рыночные будки и домишки прилеплялись к стенам нависающего над ними собора, дававшего защиту во дни, когда настоящая роскошь прекрасно уживалась с настоящей бедностью.

За порталом – вход во дворцовый музей. На первом этаже и частично на втором с недавних пор демонстрируются