Прогулки по Берлину - Франц Хессель

что ее можно порекомендовать всем посетителям, даже любителям старинного печатного искусства. На обложке написано: «Самое крупное млекопитающее на свете и его поимка. Длина 22 м 56 см, препарирован безо всякого запаха. Напечатано Дирекцией выставки китов». Какое прелестное объявление, не правда ли? Потом мы узнаем, что в жилах этого гиганта течет такая же теплая красная кровь, как и у нас, что киты – живородящие создания, вскармливающие своих младенцев, и что самки «защищают своих детенышей ценой собственной жизни». Вот он лежит перед нами, препарированный по новейшей методе, и выглядит так, как будто сделан из папье-маше, – при этом он совсем не пахнет рыбьим жиром, только баржей. Хочется, конечно, его потрогать, чтобы удостовериться в том, что он не бумажный. Но рядом написано: «Руками не трогать! Яд!» Некоторое время мы разглядываем его пасть и знаменитый китовый ус. Затем мы обращаемся к специальной выставке, которая дает возможность нам, широким массам, досконально изучить отдельные части выпотрошенного гиганта. Вот, например, так называемый «селедочный мешок», в котором может поместиться до трех тонн сельди. «Ибо, – как сказано в программке, – питание играет в жизни этого гигантского животного ключевую роль». В специальном ящике можно посмотреть хвостовой плавник, который подтолкнул к созданию теплового парового шнека. Кроме хрящевых слоев, спинных плавников, ушей и глаз кита здесь можно увидеть и других глубоководных животных, обитающих в том же ареале, и среди них попадаются такие названия, которые требуют искусного стихотворца вроде Кристиана Моргенштерна, – такие, например, как хохлатая ящерица, морской бык или кузовковая рыба.

То, что я так подробно рассказываю об этой примечательной выставке кита, имеет свою причину: я не отваживаюсь сказать что-нибудь о соседнем Арсенале. Он слишком совершенен, чтобы воздавать ему хвалу. В нем совмещается прусский дух с духом барокко, берлинские черты – с фантастическими, он отличается ясными пропорциями и прекрасно распределенными украшениями, символами побед и стройными трофеями. Прекрасно выполнены Шлютером фигуры на балюстраде и рельефы над окнами. По четырем сторонам он разместил шлемы, создающие впечатление живой античности, а внутри, в крытом дворе, – головы умирающих воинов, искаженные наступающей смертью лица которых, словно стянутые в крепкий каменный узел, перекликаются с изгибами окон, пряжками на плащах, являясь подлинным украшением двора.

Для знатоков оружия и истории войн под сводами темных залов найдутся самые древние пушки, европейские сабли, богатые доспехи для людей и коней, штандарты, униформы полководцев и королей, соболья шапка Цитена, шкура пантеры и последний солдатский мундир Великого короля.

Бывший дворец кронпринца напротив Арсенала не слишком радует глаз. Высокие колонны подпирают широкий балкон, за которым виден последний этаж, кажущийся очень низким, особенно если смотреть со стороны здания с такими гармоничными пропорциями, как Арсенал. И нисколько не спасает положения знание о том, что этот дворец прежде выглядел лучше и что свой нынешний облик он приобрел лишь в пятидесятые годы прошлого века, когда его перестроили для кронпринца, будущего императора Фридриха III. С тех пор как тут уже не живут никакие князья, этот дворец выполняет важную функцию. В нем находится современный отдел Национальной галереи. Как экскурсовод, обращающий внимание на всё чисто берлинское, отмечу, что здесь можно найти некоторые весьма ценные городские пейзажи, сюжеты, касающиеся берлинской истории, и бранденбургские пейзажи в графических папках Менцеля, в некоторых работах Либермана, Лессера Уриса и более молодых художников; есть и немало портретов выдающихся берлинцев в этом богатом собрании импрессионистической и современной живописи. Один из флигелей дворца выходит на площадь Шинкеля, на южной стороне которой на верхнем этаже гораздо более красивого здания находится еще один отдел Национальной галереи, большая коллекция картин, иллюстрирующая значительную часть истории искусства и культуры Берлина, если судить по именам художников и мотивам. Здание, в котором хранятся эти сокровища, является Архитектурной академией, которую Шинкель построил из красного песчаника с изящным вкраплением терракоты и в котором он жил в последние годы своей жизни. Площадь перед Академией носит имя мастера, и кроме памятника ему самому здесь установлены еще два медных: один «Основателю научного сельского хозяйства»39 и другой – человеку, прославившемуся на ниве развития промышленности40, люди, имена которых мы, полуобразованные, знаем лишь по названиям улиц, и потому я не буду их даже здесь называть. Но советую посмотреть на рельефы, украшающие цоколи. Это характерные курьезные примеры чисто берлинской смеси классицизма и реализма, изображений древней техники и господ в сюртуках.

То, что эта смесь гораздо более удачно воплощалась в военных формах, чем у гражданских лиц, доказывают железные полководцы Рауха, к которым мы теперь отправимся мимо Дворца принцесс, минуя Линдентуннель. Как в действительности выглядел Блюхер, мы практически не можем узнать, опираясь на разнообразные сообщения, картины, суждения, но для нас его характер в полной мере воплотился в той железной фигуре в солдатской шинели с вытянутой из ножен саблей, зажатой в кулаке, и ногой, поставленной на дуло пушки. Более задумчивые и, как учит нас история военного искусства, более значительные стратеги, генералы Гнайзенау и Йорк справа и слева от него, безо всякой зависти взирают на его боевую позу. Бюлов и Шарнхорст, стоящие напротив трех железных фигур возле Новой караульни, сделаны из мрамора. Почему так, спрашивал я себя еще ребенком и пришел к заключению, что всё дело в степени героизма и благородства. Но, наверное, если учесть, что два последних были установлены раньше, чем трое на другой стороне, то тому, вероятно, имелись более внятные и разумные причины.

Новая караульня, никого уже не охраняющая, кроме двух памятников, является прекрасным творением Шинкеля – «римская крепость» с мощными дорическими колоннами, пустая внутри, не считая стоек для ружей: чистый памятник древности. И это хорошо, хотя некоторые берлинцы с некоторой ностальгией вспоминают то время, когда караул выходил на улицу по часам.

Забавно читать, что написал француз Жюль Лафорг, который, состоя чтецом при императрице Августе41, имел служебную квартиру в находившемся напротив Дворце принцесс и потому имел возможность наблюдать за караулом. Он радовался, видя собравшихся в ожидании возле решетки уличных мальчишек и воробьев на рельефе, украшающем фронтон. Он описывает, как отряд движется от Бранденбургских ворот. «Дудки исполняют тяжелую монотонную мелодию, которую насвистывают и прогуливающиеся тут мальчишки. При приближении ко дворцу (ко дворцу старого императора по ту сторону Оперной площади) тамбурмажор дает знак, дудки умолкают, и начинается музыка. Удивителен штандарт, который несут перед музыкантами. Представьте себе серебряную звезду, над которой парит с распростертыми крыльями орел, над орлом дрожат колокольчики на бунчуке, на котором в свою очередь закреплен полумесяц, к концам которого приторочены два конских