Прогулки по Берлину - Франц Хессель

изделия художественных ремесел. Но еще совсем недавно здесь жили люди, принадлежавшие к семье, для которой этот дворец был построен. Мы видели еще, как они выезжают из ворот или стоят на балконе, с высоты которого они могли обращаться к народу. Теперь же все помещения этого гигантского здания стали музеем. Кроме выставочных залов можно в любое время осмотреть королевские кладовые, и парадные комнаты, и даже исторические жилые покои. К несчастью, почти всегда с тобой идет экскурсовод. Осмотр дворцов – нелегкое дело. В некоторых из них, как, например, в очаровательном парковом дворце Монбижу, где сейчас размещен музей Гогенцоллернов, можно бродить без всяких помех, спокойно разглядывая трости, часы, фарфор, роскошные табакерки Старого Фрица, комнаты его матери, китайский кабинет, курьезные восковые портреты князей и княгинь и т. д. Но такое удовольствие можно редко получить в Берлине, Шарлоттенбурге и Потсдаме. Чаще всего предлагаются экскурсии, но то, что тебе рассказывают, с таким же успехом можно прочитать в путеводителе Бедекер, но только в нем всё написано лучше, точнее и надежнее. И что самое ужасное – темп осмотра целиком и полностью зависит от экскурсовода и его стада. Если нет возможности заказать себе индивидуальную экскурсию, то не остается ничего, кроме как наудачу остановиться возле какого-нибудь предмета мебели или картины, пока экскурсовод распинается по поводу всего зала в целом. Иногда ты вынужден наслаждаться не древностями, а обществом нелепого княжеского привратника и его стада, шаркающего войлочными тапками и постоянно комментирующего наличествующие достопримечательности какими-нибудь изречениями или возгласами. И пока мы радуемся тому, что помещения, которые занимал последний император во дворце, возвращены в то состояние, в каком они были оставлены ему его предками, наш умник-проводник, которому довелось видеть собственными глазами былую роскошь, сообщает, что тут теперь холодновато, и подробно описывает, какое количество персидских ковров лежало тут двенадцать лет назад и сколько батальных полотен и портретов висело здесь. Он даже показывает нам то место, где находились модные тогда электрические зажигалки для сигар. Когда же он переходит в покои императрицы, любитель изящного может всё то время, пока он рассказывает о ее привычках и любимых предметах, потратить на то, чтобы основательно разглядеть прелестных Ватто, которые, как удивленные чужеземцы, не понимают, как могли оказаться в комнатах этой самой далекой от Ватто из всех известных дам. И когда смотритель во дворце Шарлоттенбург заводит уродливые часы с музыкой и запускает гудеть трубу, от звуков которой, как он утверждает, в ужасе проснулся Наполеон, когда ночевал тут, нужно просто закрыть уши и предаться разглядыванию трогательного шелка вокруг ложа прелестной и живой королевы Луизы, всех этих маленьких печек и ее выразительного портрета в форме «Черных гусаров». В таких залах нужно иметь возможность долго оставаться в одиночестве или в обществе себе подобных, чтобы пообщаться с духами тех, для кого некогда трудились Шлютер и Шинкель, их ученики и помощники, и прочувствовать великие времена старого Берлина, прусское барокко и рококо, равно как и прусский классицизм.

Кое-что, быть может, получится оценить и с первого взгляда: пышное великолепие рыцарского зала, который украшает скульптурная группа Шлютера, изображающая четыре части света, чистые формы и приятные краски парадного зала с мраморной группой работы Шадова – кронпринцессой Луизой в юности и ее сестрой, золотая и зеленая отделка купольного кабинета, в котором работал Фридрих Великий. А вот где стоит провести больше времени, чтобы от души насмотреться на все красоты, так это внутренний двор дворца c колоннадой Шлютера. Никакой король не закрывает нам теперь доступ в этот двор, и никакой экскурсовод не заставляет нас торопиться.

Мы останавливаемся перед фасадом дворца, выходящим на парк Лустгартен, и смотрим на фигуры юношей, укрощающих коней, подаренные русским императором прусскому королю в сороковых годах прошлого века33. В народе их называли «Тормозящий прогресс» и «Тянущий в прошлое».

К этому же времени относятся и отдельные колонны из полированного гранита по углам террасы, на которых угнездились орлы. Фарнхаген34, острый наблюдатель своей эпохи, полагал, что эти украшения слишком изящны для мощного, тяжеловесного, мрачноватого здания, и находил эту страсть к украшательству безвкусной. «Люди, – писал он, – стоят перед ним и отпускают разные замечания, им кажется всё это лишним, они сравнивают эти украшения с погонами на ливреях королевских лакеев; королю они казались слишком простыми, и ему понадобилось украсить их коронами»35. Одного из золотых орлов бойкие на язык берлинцы окрестили «большим зевакой», намекая на не слишком радивых и вечно пьяных предшественников берлинских стражей порядка, о которых было сложено немало шуток. А еще они говорили: «Ну, теперь понятно, как называется этот отель с такой вывеской: „У золотого орла“».

В это время, вскоре после революционных дней 1848 года, когда на Унтер-ден-Линден выходило еще много групп рабочих, студентов и подмастерьев, какой-то гофмаршал распорядился установить на дворцовых воротах железные решетки. Отряды гражданской обороны не смогли помешать тому, что рабочие сорвали решетку и сбросили ее с моста Курфюрстенбрюке в Шпрее, а студенты сняли решетку поменьше и оттащили ее в университет. Потом уже никто никому не мешал, и решетки рассматривали как памятник событиям 18 марта, дворец из-за них, говорили многие, превратился в клетку, и короля даже жалко, хотя с его стороны было чистой глупостью устанавливать решетки, когда опасность уже миновала. Орлы еще сохранились, решетки пали. Сам же дворец, если смотреть на него со стороны парка Лустгартен, стал еще более прекрасным, достойным и историчным, чем когда бы то ни было.

* * *

Большая просторная площадь напротив дворца, Лустгартен, доходит до ступенек Старого музея, которые ведут к чудесному «острову» посреди города. То, что эта часть Берлина, защищенная водой, называется Островом музеев, верно не только в топографическом смысле. Мир, который начинается за ионическими колоннами Шинкеля, представляет собой для всякого юного берлинца священную рощу Академа, – так было, по крайней мере, для моего поколения – и то, что он позднее увидит в Лувре и Ватикане, в музеях Флоренции, Неаполя, Афин, не затмит того, что он уже видел в Старом и Новом музеях и в наших больших художественных галереях, и даже прогулки среди колонн, и спуск по лестнице к Лустгартену, и проход по колоннаде Нового музея и вокруг Национальной галереи останутся его богатством и будут вечно напоминать о проведенных тут незабвенных часах.

Но мы хотим остаться в городе, на улице. Заглянем лишь ненадолго в музей, захватив с собой Бедекера, который прекрасно обо всём рассказывает и для ориентации отмечает одной или двумя звездочками всё, что, по общему