Нерон - Конн Иггульден

Гней представил жену в ванной комнате, и эти образы воспламенили его желание. Он выронил перо и выпил все вино до противного, как песок, осадка на дне. Пока пил, пролил на тунику, но это ерунда, рабы отстирают.

Он встал и, ощерившись, пошел по коридору к жене.

* * *

У двери в ванную комнату стоял раб. Барбо одним ударом сбил его с ног. Тот встал, скула у него сразу распухла и стала красной, но он не посмел поднять глаза на того, кто его ударил. За такое Барбо легко мог убить на месте. Госпожа приказала ему охранять вход, и он, рискуя жизнью, преградил бы путь любому, но только не ее мужу.

Гней Агенобарб прошел в комнату, а раб, потирая скулу и заплывший глаз, снова занял пост у двери.

В ванной висел густой пар. Рабы нагревали воду в соседних помещениях, а затем приносили котлы на деревянных шестах в ванную и выливали воду в небольшой бассейн в центре зала. Подобная роскошь была недоступна большинству римлян. Чтобы наполнить бассейн, требовалось от десяти до двадцати огромных медных котлов. Воду нагревали до образования пузырьков, а потом разбавляли небольшим количеством холодной.

Гней подошел к бассейну и посмотрел на жену. Глаза ее были закрыты, волосы растеклись, словно водоросли. По белесому цвету воды Гней догадался, что Агри добавила одно из своих снадобий – смесь солей, лавандового масла, молока и дикого меда. Груди жены была похожи на два острова в озере. Гней поскреб щетину. Вид у него был как у мучимого жаждой, но лишенного доступа к вину мужчины.

Пока он так стоял, пара мускулистых рабов внесли очередной котел с горячей водой. Увидев хозяина, они едва не уронили свою ношу, но Барбо взмахом руки приказал им продолжать, и они плавно вылили горячую воду в бассейн.

Агриппина почувствовала прилив тепла и открыла глаза. Увидела стоявшего на краю бассейна мужа и спешно покидавших комнату рабов.

– Тепло… облегчает боль и прогоняет тревоги, – сказала она Гнею, – и дарит ощущение чистоты лучше, чем холодная вода. Странно, да? Тепло каким-то образом проникает под кожу. Даже не знаю…

Агриппина говорила мечтательно, как будто пребывала в полусне. Посмотрев на мужа, она заметила его возбужденное состояние и догадалась, с каким намерением он пришел сюда. Глаза ее сузились.

– Знаешь, Гней, я думаю, мужчины плохо разбираются в жизни и в женщинах.

– Что ты хочешь этим сказать?

Пар был тому причиной или выпитое вино, но ему показалось, что комната начала раскачиваться.

– Мужчины думают… они уверены в том, что их семя… их семя метит женщину, пачкает ее, клеймит. Да, все именно так. Они думают, что ставят на нас клеймо одним своим маленьким выплеском. Принудив женщину, мужчина ожидает, что этот акт на всю оставшуюся жизнь ставит на ней его метку. И все, что было в ее жизни до этого… все, что будет после… будет другим, понимаешь? Все изменится после этого его действия. Так и ты думаешь, что изменил меня, когда улегся сверху и тысячу раз бурчал что-то мне на ухо.

– Я никогда в жизни не хотел причинить тебе боль, – пробормотал Гней.

Он стоял на краю бассейна, как мальчик, которого отчитывает учитель, и весь его пыл, вся страсть постепенно угасли.

– Но ты это делал. Синяки исчезают, а остальное? Ты не пометил меня, на мне нет твоего клейма! Одна теплая ванна… и я снова чиста. Ничто не может меня замарать, Барбо. Меня не волнует ни мой брат, ни даже ты.

К замешательству мужа, она поднесла к губам мокрый палец со звуком «ш-ш-ш», как будто обещала хранить молчание.

– Я никому об этом не расскажу, Барбо. Только тебе. Мужчин можно смыть… легко… хватит одной горячей ванны.

– Что с тобой сделал твой брат? – тихо спросил Гней.

Но Агриппина пропустила его вопрос мимо ушей, снова облокотилась на бортик бассейна и закрыла глаза.

Вожделение Гнея испарилось. Он еще раз посмотрел на жену и вышел вон, предоставив ей в одиночестве наслаждаться теплой водой.

7

Калигула стоял на террасе на Палатинском холме и наблюдал за медленной процессией тысяч преторианцев. Корницианы трубили в рога. В этот день каждый легион представляли несколько ключевых офицеров. Все шли в ногу. Барабаны задавали неспешный темп движения. Звучали они приглушенно, но их удары эхом отражались от стен храмов по обе стороны самой широкой дороги в Риме.

Все солдаты, как и велел Гай, были в черном. Такого рода экипировка потребовала огромных затрат и вызвала недовольство сената, но, несмотря на все свое негодование, сенаторы не отказались провозгласить его императором. Если бы отказались, это могло привести к гражданской войне. Гай скривился при одной только мысли об этих злобных стариках и глянул на одного из них, который стоял рядом с ним и наблюдал за траурной процессией преторианцев.

Сенатор Марк Силан был достойным представителем римского нобилитета. Он несколько усох с возрастом, но не облысел, его коротко постриженные седые волосы отлично контрастировали со смуглой кожей. Силан за свою жизнь успел побывать на всех ключевых постах при Августе и при Тиберии и был верен им обоим. Он стал консулом двадцать лет назад и служил без каких-либо отличий. Возможно, выдать дочь замуж за императора было его величайшей целью. Гай не мог сказать этого наверняка. Сенатор с мрачным видом наблюдал за шествием похоронной процессии, он определенно скорбел.

Гай обратил свой взгляд на молодую женщину, которую ему предстояло взять в жены на следующий день после похорон Тиберия.

Клавдилле было семнадцать; ровные зубы, густые волосы заплетены в косу, кожа гладкая, без шрамов или следов какой-либо болезни. Ее осматривали врачи, Гай видел их записи и знал, что она здорова. И главное – три сестры Клавдиллы родили одиннадцать детей, то есть ее семья была плодовитой. Все это проверялось и перепроверялось императорским штабом, которым теперь Гай мог командовать напрямую от своего имени. Помимо тщательного физического осмотра врачами, Тиберий поручил писцам внимательнейшим образом изучить родословную будущей жены Гая до седьмого колена. Союз двух знатных домов всегда был непростым делом.

Клавдилла, почувствовав на себе взгляд Гая, густо покраснела. Он даже немного растерялся, когда увидел, что у нее в глазах стоят слезы. Эта молодая женщина наверняка не знала Тиберия – старик удалился на Капри, когда она была еще совсем ребенком. И все же она горевала, потому что чувствовала: люди вокруг