Нерон - Конн Иггульден

Гай накрыл ее ладонь своей, а она в ответ повернула руку так, что их пальцы переплелись. Он знал Тиберия и не был готов оплакивать покойника, для этого старика у него не нашлось ни слезинки. И все же были времена… Гай снова растерянно заморгал. Он думал, что повидал на Капри все ужасы, какие только может предложить ему этот мир. Думал, что все это проникло в него, стало его частью, как кровь на подоле тоги, как запах его кожи. Думал, это навсегда останется с ним.

Он выбирал жену из множества возможных вариантов, отметал всех, одну за другой, пока не осталась лишь Клавдилла. Он не отверг ее, и вот она здесь рядом с ним.

Когда она посмотрела на Гая, что-то сжалось у него в груди, и мир непонятным образом стал лучше. Это состояние было таким хрупким, что он даже побаивался заглянуть ей в глаза. Возможно, потому что мог увидеть в них, что она ему доверяет или даже любит. Он слишком давно не встречал ни того ни другого, так давно, что не был уверен, сможет ли распознать.

Преторианцы, проходя мимо черной кареты, склоняли головы. На носилках лежала восковая фигура Тиберия. Мастер вырезал ее чуть больше, чем старик был при жизни, лицо его было умиротворенным. Запряженные в карету белые лошади нервничали из-за такого количества людей и то и дело вскидывали головы и трясли гривами.

Гай видел, как люди тянут вверх руки, будто хватают воздух, видел их похожие на красные монеты открытые рты. Да, настроение толпы не казалось проявлением скорби.

Он нахмурился. Отвлекшись на стоявшую рядом молодую женщину, которая пусть ненадолго подарила покой его мятущейся душе, он кое-что не заметил.

Гай думал, что люди бросают к карете цветы, но никаких цветов, ни мелких, ни крупных, не было, вообще ярких красок не было видно. Люди бросали мертвые сухие стебли и камыши – символы бесплодия.

Поняв это, Гай ощерился и жестом подозвал к себе стоявшего на террасе офицера:

– Здесь я принцепс. Используй всю силу, какую имеешь. Толпа проявит уважение к императору.

Преторианец отсалютовал и, прыгая через ступеньку, поспешил вниз на улицу исполнять приказ. Гай припомнил, что Тиберий говорил о титулах в Риме: он был господином для рабов, императором для своих легионов и принцепсом для всех остальных.

Рука Клавдиллы напряглась, и Гай понял – это оттого, что она заметила, как он рассержен. Он обратил внимание на то, что она почти не пользовалась косметикой. Ее цвет – цвет молодости, а не подводки, масел или красок. И это ему нравилось. Более того, он почувствовал легкое возбуждение, даже дыхание на миг перехватило, а ведь порой ему казалось, что этот маленький теплый червячок уже никогда не шевельнется в его сердце. Но его будущая жена смотрела ему в глаза, и губы ее были слегка приоткрыты… Она тоже была взволнована! Было ли это следствием того, что он обладал неограниченной властью? Вероятно, что так. Гай представил павлина, распускающего хвост. Что ж, у него тоже есть перья.

– Разве римляне не любили Тиберия? – спросила Клавдилла, не подозревая о том, в каком направлении потекли его мысли.

Отец наклонился к ней, чтобы ответить. Гай заметил это и заговорил первым, пока сенатор не испортил момент. В конце концов, его будущий тесть, сенатор Силан, был приглашен на террасу из вежливости, не более того.

– Некоторые, конечно же, любили, – сказал Гай. – Их я буду защищать своими указами. А вот другие… Тиберий порой мог быть очень жесток. Кого-то он возвысил… но гораздо больше низвергнул. А значит, под конец жизни у него было множество врагов.

Гай вспомнил, как старик сдавленным голосом звал о помощи из-под груды покрывал. Рука у него задрожала. Клавдилла подумала, что это от душевных переживаний, наклонилась и поцеловала его пальцы, а потом прижала его ладонь к своей щеке.

Он снова осознал, что эта юная особа способна вытянуть яд из его сердца, и улыбнулся.

– Но это не дает им права глумиться на его похоронной процессии, – мягко сказал он. – Или бросать увядшие цветы. В той урне из золота и слоновой кости – прах старика. И они окажут ему почести, которых достоин правитель Рима и приемный сын императора Августа.

Гай кивнул, словно в ответ на собственные слова: да, Тиберий мертв. Все, что после него осталось, – прах в урне и величие империи. Старый волк чуть не потерял все из-за Сеяна, но успел вовремя вернуться в Рим. Тиберий обрезал эту последнюю тонкую ветвь, действуя быстро и аккуратно, как во времена своей молодости. Потом пролилось много крови, и вернулись тревожные сны о годах на Капри. Но все это в прошлом. Сеян с его сторонниками исчез, как по весне исчезают последние зимние заморозки. А теперь и сам Тиберий превратился в прах, который следовало вернуть на дорогой его сердцу остров.

Гай, наблюдая за тем, как выполняется его приказ, задышал спокойнее. Стоявшие вдоль дороги преторианцы обнажили мечи, и это не была какая-то ложная угроза. Тишина волной прокатилась по всему городу.

Никто из этих людей внизу еще не родился, когда Марий привел свой легион в Рим и был оттеснен толпой. Римлянин, который приходился дядей Юлию Цезарю, тогда сказал: «Дайте место полководцу!» И его люди утопили толпу в крови.

В душе Гая теплилась надежда, что в этот день толпа взбунтуется и тем самым даст преторианцам повод ответить.

Он перегнулся через перила и всматривался вниз, желая увидеть искру, которая бы разожгла этот костер. Но искры не последовало. Медленная барабанная дробь не умолкла, процессия двигалась дальше, унося скульптурное изображение умершего – эффигию – к Марсову полю, где ее сожгут на погребальном костре, а жрецы Юпитера и Марса проведут, как и положено, службу.

Гай нахмурился. Его осенило: Тиберия не станут превозносить как одного из богов. Сенат отказался голосовать за то, чтобы императору воздавались божественные почести. Они легко могли проголосовать за, но уперлись. Это было верным признаком, что многим из них Тиберий внушил страх. Или же это было следствием их неодобрения той расправы, которую учинил старик в Риме после стольких лет спокойствия. Каковы бы ни были причины такого решения сенаторов, для Гая оно послужило напоминанием о том, что стариков следует опасаться.

Калигула был законным наследником и стал императором в то самое мгновение, когда перестало биться сердце старого императора. О да, сенаторы легко преклонили перед ним колени, но он был уверен в том, что их следует держать в узде. Они, подобно ленивым