Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

носителя монархической власти постепенно заменялась мыслью о восстановлении принципа абсолютной монархии. Теперь король был в плену у революционеров, он был лишен возможности свободно проявлять свою волю, следовательно, с исходящими от него распоряжениями не следовало больше считаться. Фактически носителем королевской власти являлся в силу этих обстоятельств граф Прованский. Под влиянием подобных соображений последний, невзирая на то что король формально не был лишен своей власти, что акты управления по-прежнему совершались его именем, задумал объявить себя регентом, т. е. присвоить себе звание, права и обязанности которого он при данных условиях совершенно не имел возможности осуществлять. Предварительно решено было, однако, запросить иностранные дворы, как они отнеслись бы к подобному шагу. Ответ получился отрицательный, и мысль эта временно была отложена.

Между тем дальнейшее пребывание в Брюсселе становилось неудобным. Большое скопление эмигрантов стало вызывать неудовольствие местного населения. Пора было возвращаться в Кобленц. На обратном пути принцы встретились с маркизом де Буйе, одним из организаторов неудачного бегства Людовика XVI. Отчаяние генерала не знало пределов; он только и думал, как бы отомстить мятежникам, осмелившимся задержать короля. Не помня себя, не думая о том, как его поступок может отразиться на судьбе короля, он послал Национальному собранию письмо, полное диких угроз. «Я знаю дороги, ведущие в Париж, – говорил он. – Я поведу туда иностранные войска, и от этой гордой столицы не останется камня на камне».

7 июля 1791 года оба принца торжественно въезжали в Кобленц. Они были встречены с теми же почестями, какие были оказаны графу д'Артуа при первом его прибытии. Сто французских офицеров верхом встретили их в расстоянии мили от города и сопровождали их до Шенборнлуста, куда вскоре явились их приветствовать французский посланник и именитые эмигранты. Вечер закончился торжественным приемом у курфюрста.

Начинался новый, наиболее блестящий, кобленцский период эмиграции. Блеск этот, конечно, был чисто поверхностный, мишурный, вернее сказать призрачный. Весь этот двор принцев, все эти эмигранты, занятые тщательным соблюдением тонкостей отжившего этикета и ревниво оберегающие привилегии своего ранга, в то время как в их отечестве все старое рушится и в страшных муках рождается новый строй, – все это производит впечатление каких-то призраков прошлого, невозвратно минувшего. На берега Рейна и Мозеля был перенесен в миниатюре прежний Версаль с его придворным церемониалом, с его пышными приемами, с его борьбой честолюбий, с его легкомысленными нравами, с его интригами, с его политическими салонами. Но все это была одна только внешность, были одни лишь формы, одни иллюзии, которым не соответствовало никакое реальное содержание. В действительности не было ни авторитета, ни власти, ни средств. Эмигранты жили, точно в каком-то заколдованном мире, не желая понимать смысла совершающихся вокруг них грозных событий. И для нас, знающих, как все это быстро промелькнуло и какой катастрофой закончилось, для нас эта последняя вспышка, этот мимолетный, не лишенный своеобразной красоты расцвет французского старого режима на чужой стороне получает какой-то особенный, трагический, почти жуткий оттенок.

Левую половину замка Шенборнлуст занимает граф Прованский, в правой половине поселились его супруга и граф д'Артуа, который живет на положении холостяка, так как его супруга осталась в Турине. Снаружи замок охраняется часовыми из состава полка де Рогана, в зеленых мундирах с черными отворотами; на парадной лестнице дежурят гренадеры-швейцарцы, в меховых шапках, вооруженные традиционными алебардами; перед входом в приемный зал стоят неподвижно два рослых гвардейца с саблями наголо. Дежурный камергер проверяет списки лиц, коим назначена аудиенция. «По количеству стражи и офицеров всех родов оружия, а также по многочисленности прислуги резиденция принцев напоминает двор могущественного монарха», – пишет один из офицеров Людовика XVI, посланный им в Кобленц. Принцы, учредив в Кобленце некое подобие правительства с собственными представителями при иностранных дворах, поспешили восстановить и придворные звания, и отряды телохранителей, и пажей, и мушкетеров, и в особенности различные полки с их изящными мундирами, командирами которых назначаются представители знатнейших семейств Франции. Формирование полков, впрочем, встречало известные затруднения. С одной стороны, родовитая знать с пренебрежением смотрела на мелкое поместное дворянство, и на этой почве нередко возникали недоразумения; что касается представителей буржуазии, то их просто не пускали в эти отборные войска. С другой стороны, было много желающих занимать офицерские места, но весьма мало желающих стать простыми солдатами, несмотря на то что добровольцам было обещано довольно большое жалование, которое первые месяцы действительно и выплачивалось. Наибольшие заботы причинял финансовый вопрос. Касса принцев хронически пустовала, полученные путем различных займов суммы быстро таяли. Чтобы спасти положение, изобретательный Калонн предложил гениальный план: продавать должности в армии по высокой цене; пусть лица, желающие быть зачисленными в командный состав, вносят соответственную сумму в кассу принцев. Деньги действительно стали поступать, но результаты для армии получились самые плачевные. «Все высшие должности в каждом отряде продавались в Кобленце за громадные деньги, – пишет один из современников, – подобный образ действий привел к тому, что на эти должности нередко попадали либо юноши, невежественные и легкомысленные, либо 70-летние старцы, которые раньше никогда не служили. На улицах Кобленца можно было видеть двойные полковничьи эполеты на плечах фатов или ветреных молодых людей, более способных управлять легким кабриолетом, чем вести в атаку кавалерийский эскадрон». И ненапрасно Калонна обвиняли в том, что он подобной мерой оттолкнул многих преданных слуг короля, которые за недостатком средств не могли внести спрашиваемой с них суммы.

Луи Станислас Ксавье, граф Прованский. Художник Жю Дюплесси

Во главе гражданского управления стоит совет, который собирается каждый день и в котором главную роль играет Калонн, кумир кобленцских эмигрантов. Он ведает всеми назначениями, от него зависят все милости: кто заручился его протекцией, может быть уверен в успехе; понятно поэтому, что перед ним все заискивают, все ему кадят. Граф д'Артуа слепо в него верит и подчиняется всем его указаниям. Граф Прованский во многом с ним не согласен, но он не желает обострять отношений, предпочитая идти по линии наименьшего сопротивления, и незаметно все более и более сам подчиняется влиянию Калонна. У последнего с утра толпятся посетители. Во время своего утреннего туалета он рассеянно выслушивает серьезные, иногда секретные доклады, не стесняясь присутствием своего камердинера и прочей прислуги. Тут же иногда устраивается импровизированное совещание и принимаются ответственные решения. Вечером он царит в салонах, окруженный своими многочисленными почитательницами, принимающими каждое его слово, как откровение. Другими влиятельными членами совета являются граф де Бодрель и монсеньер де Конзие, епископ Арабский. Граф де Бодрель, личный друг графа д'Артуа, креол по происхождению, изнеженный эпикуреец, тонкий ценитель живописи,