Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

дотошно выпытывал сведения о происхождении Архипа, все искоса глядел на его истрепанную одежду, на болтающуюся у пояса саблю, спрашивал, не из беглых ли он холопов, за коими пуще прежнего шла сейчас настоящая охота. Казаки слушали, еще не понимая, зачем Архип ходил туда, и лишь Мещеряк все понял, сидел мрачный, исподлобья глядя на товарища.

– Говорю ему, мол, холопом никогда не был, долгое время занимался кузнечным делом, но после смерти жены подался к казакам. Сказывал, что недавно вернулись мы из далеких сибирских земель. Дьяк не верил поначалу, но потом, видать, сжалился, спросил, владею ли зодческим ремеслом. Как ему поведать о том, сколько раз в своей жизни держал в руках топор и строил? Что сказать, дозволили и мне Царь-город возводить. Камни обрабатывать не умею, но руки для топора еще крепки!

Архип усмехнулся, надеясь, что казаки поймут его и поддержат разговор шутками, как было всегда, но они молчали. Архип тоже замолчал, вглядывался в лица казаков, ставшие уже для него до боли родными за все эти годы.

– Вы хотите вернуться обратно, воевать Сибирскую землю, сие дело великое. Но чую я, что еще один поход не переживу. Старый я. Так что решил я остаться в Москве.

Он вновь замолчал, врылся пятерней в широкую свою бороду и добавил:

– Я как Царь-пушку увидал, покоя себе найти не могу. Люди такое чудо создали! И сейчас, строя Царь-город, создают, Москву еще в один защитный пояс облачают, дабы более не страшны были ей никакие враги. Еще хочу успеть что-либо полезное сделать для народа, для державы… Я ведь сейчас осознал, что время Иоанна ушло в небытие. Строится страна, к светлому грядущему своему идет. Коли сил еще немного осталось, хочу и я к этому руку приложить. Может, примирюсь, наконец, с Москвой и покой в душе обрету…

Казаки одобрительно загудели, загомонили, стали тискать Архипа за плечи.

– Строй Москву, отец, строй! А мы сибирскому хану от тебя поклон сами передадим, будь он проклят, сучий сын, – хрипел на всю горницу Ясырь. Откуда-то появилось вино. Пригубил даже Архип, не любивший хмельного. Мещеряк наконец расплылся в улыбке подошел к Архипу и крепко обнял его, словно родного отца. Казаки замолчали, расступились, давая атаману проститься со своим ближайшим товарищем.

– Вы уж там, ребята, отомстите за павших товарищей наших, – напутствовал Архип, вновь обведя взглядом наполненную народом горницу. Затем полез к вороту, пошарил под рубахой на груди, вытащил черную плоскую монету, висевшую у него на шее все это время, снял с себя и, поцеловав, протянул Мещеряку:

– Возьми на память. Не забывайте меня, ребята, и простите, ежели что не так.

– И ты нас прости, отец, – загомонили казаки. Мещеряк принял подарок, оглядел внимательно, поцеловал, но на шею надевать не стал, оставил в кулаке.

– Даст Бог, свидимся, – сказал он.

…Они все же свиделись спустя какое-то время. Мещеряк и Черкас пришли на стройку, нашли Архипа – тот в одной рубахе, весь черный от пыли и грязи, помогал копать ров. Отдав кайло и вытерев об шаровары руки, вышел он к товарищам.

– Как ты тут? – ласково глядя на него, спросил Мещеряк.

– Слава Богу, – ответил Архип. – А вы?

– Мы выступаем завтра, – сказал Черкас, – попали мы на прием к боярину Годунову. Серьезный он, ничего не скажешь! И умный! Бояре, коих видел, ему и в подметки не годятся! Слушал нас долго, внимал, все расспрашивал о землях сибирских, о путях туда, о татарах, о сгинувшем воеводе Болховском… Обещал самому государю в ноги пасть, дабы поскорее снабдил он нас в поход. Мужички наши совсем засиделись тута!

– Так что приписали нас к стрелецкому отряду, – добавил Мещеряк, – в помощь отправляют воеводе Мансурову, что на подмогу нам шел, когда еще Ермак Тимофеевич жив был. Не застал он нас, стало быть…

– Кашлык брать снова будете? – осведомился Архип.

– Того пока не ведаем. Приказано нам рубить острог на берегу Тюменки, – говорил Мещеряк, весь сияя оттого, что наконец добился своей цели. – Ты не кручинься, отец, скоро самого Кучума в цепях в Москву привезем! Приедем и поглядим, чего ты тут понастроил!

Черкас прыснул от смеха. Архип улыбнулся, из уголков его глаз лучами расползлись глубокие морщины.

– Стало быть, тогда и свидимся снова, – сказал он и почему-то осекся.

– Свидимся! – заверил его Мещеряк. Казаки по очереди обняли Архипа и затем стремительно ушли, не желая долго прощаться. Архип еще какое-то время глядел вслед удаляющимся фигурам, пока не скрылись они из виду в конце узкой улочки. Поплевав на ладони, Архип снова полез в ров продолжать свою работу…

Отряд Мещеряка под началом воевод Мясного, Сукина и Чулкова благополучно доберется до Сибири, где будет участвовать в строительстве будущей Тюмени, затем будет рубить еще один острог, что станет городом Тобольском, и спустя два года после выступления из Москвы под Кашлыком разгромит значительный отряд ненавистного ими Карачи и его ставленника Сеид-хана, что будут пленены и отправлены в Москву, и сделает еще очень много для того, чтобы Сибирская земля, наконец, окончательно отошла под власть русского государя…

К своему счастью, Архип не узнает, что в том бою Матвей Мещеряк погибнет, будучи зарубленным ханской стражей. Товарищи похоронят его в стенах тобольского острога. Казаки еще долго вспоминали после, что при положении атамана во гроб так и не смогли они разнять сжатую в кулак левую руку покойника – в ней Мещеряк держал даренную Архипом древнюю черную монету. С ней и обрел он вечный покой.

* * *

В то самое время, когда казаки покидали Москву, в удушливые майские дни, Татьяна, жена Алексашки, начала рожать. Оставив дочерь на старших сыновей, срочно прибыла из деревни Анна. При входе оглядев строго хозяйничавших вокруг роженицы бабок-повитух, сама подошла к ложу, где, корчась, стонала нечеловеческим голосом Татьяна. Она совсем была плоха, бледные губы все в запекшейся крови от укусов, глаза в темных кругах смотрят на склонившуюся над ложем Анну, но было видно – не узнаю́т.

– Ничего, родная, ничего, – Анна заботливо вытерла влажной тряпицей потное лицо роженицы.

– Мама… Мамочка! – жалобно простонала Татьяна и закусила подушку от боли и затихла разом, словно лишилась сил.

«Не выдюжит», – со страхом подумала Анна и перекрестилась. Хорошо, что Алексашка этого не видит…

В те дни Алексашка сопровождал всюду своего господина, а князь Андрей Иванович ездил по Москве, подолгу говорил о чем-то за закрытыми дверями с богатейшими торговыми людьми, и, по обыкновению, Алексашка ждал его снаружи среди стражи, поедаемый тревожными мыслями о Татьяне. Он надеялся, что Анна