Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

Купец и князь сидели за накрытым столом друг напротив друга. Сытин, добротный, в богатом татарском халате, восседал в высоком резном кресле, глядел пристально на зятя из-под густых седых бровей. Все же хоть и породнился он с этим безродным слугой князя Шуйского, однако ж не мог избавиться от презрения к Алексашке.

– Как Татьяна? Скоро ли разродится? – спросил купец строго.

– На днях разродиться должна, – слабым голосом отвечал Алексашка, отчего-то робея под тяжелым взглядом свекра.

– Ну, дай Бог! – Сытин поерзал в кресле и взглянул на Шуйского, обращаясь уже к нему: – А то жена извелась вся от тревоги, ехать собралась к ней. Куда, говорю, собралась, старая? Без тебя, чай, разберутся.

– Ты ступай, – через плечо бросил князь слуге, и Алексашка, уходя, слышал возобновившийся их разговор о том, что нужно скорее поднимать торговых людей на Москве, а за ними и прочий народ увяжется.

Алексашка давно понял, что князь участвует в борьбе против Годуновых, но не вникал в это никогда, а теперь, когда мысли заняты Татьяной, и подавно…

Уже поздно вечером, получив от господина дозволение удалиться к жене, Алексашка вернулся в имение, и стало не по себе от окутывавших его дом сумрака и тишины. Вручил холопу взмыленного коня, вбежал на крыльцо, придерживая у пояса болтающуюся саблю, дернул двери… В сенях встретила Анна, и по взгляду ее он все понял. Невольно вскрикнув и схватив себя пятерней за вихрастую голову, он кинулся в горницу, едва не сбив сестру с ног, и там увидел то, что боялся увидеть, – Татьяна лежала в полной темноте на лавке, обмытая, облаченная в белые одежды. Алексашка после того не помнил ничего, лишь в памяти возникали всполохи воспоминаний, как рыдал, уткнувшись лицом в сложенные на груди руки жены, как гладил и обнимал ее, еще не понимая, что потерял навсегда, и как Анна сзади держала его за плечи, силясь успокоить.

Лишь под утро он немного пришел в себя. Горница была освещена солнцем, ярким и радостным, и лишь покойница лежала так же, при свете еще более строгая, будто слепленная из воска.

– Дочерь у тебя родилась, здоровая. Поглядишь? – спросила осторожно Анна, просидевшая с братом всю ночь. Алексашка все глядел на лик жены, измененный смертью, и не понимал, как то, что он любил, то, что так много целовал, не в силах насытиться, стало таким чужим, бездушным. Когда Анна повторила свой вопрос, он отрицательно покачал головой. Отчего-то ему не хотелось глядеть на дочь, что, родившись, забрала у него любимую Танюшу.

– После похорон я ее заберу к нам. Так оно полегче будет, – заключила Анна и ушла к ребенку, оставив брата наедине с его горем.

Приехавшая на похороны дочери семья Сытиных не пожелала знаться ни с новорожденной девочкой, ни с ее отцом, несчастным Алексашкой, словно их двоих они обвиняли в смерти Татьяны. Анна глядела на все это с отвращением и ни на минуту не отходила от младенца. Держа на руках завернутый в пеленки агукающий розовый комочек, Анна говорила:

– Ничего, доченька, уедем отсюда скоро. Уедем. Танечка моя. Не отдам тебя никому.

А в это время в соседней горнице Афанасий Сытин, стоя у гроба дочери, молчал. Затем поглядел на иконы пристально и проговорил тихо:

– Неужто недоброе мы замыслили? Неужто наказываешь меня, Господи?

Но остановить уже ничего было нельзя. И пока купец Сытин хоронил свою дочь, посланные им люди по просьбе князей Шуйских мутили народ на улицах Москвы. Говорили об одном – Годуновы царя счаровали, а государева опекуна, боярина Ивана Петровича Шуйского, спасителя Пскова и всей державы, хотят извести. Говоруны появлялись в разных частях города и, собирая толпы, молвили о засилье в торговых делах иноземцев, коим Годуновы благоволят, и если семью эту нечестивую перерезать, то все враз станет «как при дедах».

И вышла наружу вся народная обида. Выступил из толпы один из мужичков. Разгладил топорную лохматую бороду, шапку снял и поведал, как иностранцы сына его еще при Иоанне, опоив в кабаке, насильно забрали на службу к себе на корабль, и с тех пор о нем ничего не слышно. Другой поведал, как жонку его похитил и изнасиловал английский купец и та от срама вскоре наложила на себя руки. Еще один, срывая голос, говаривал, как забавы ради избили толпой его иноземцы, и стрельцы, что стояли неподалеку, не заступились. Чем больше говорили о бесчинствах иноземцев, тем больше распалялись, уже не ведая, где правда, где вымысел. И одно имя, как порождение зла, звучало – Бориска Годунов! Он во всем виноват! Обиженные, обозленные и обделенные с охотой шли за смутьянами, и чернь, до невозможности искажая правду домыслами и переполняясь злобой, множилась на улицах, и городская стража заставляла спешно улочки рогатками, что вскоре были выломаны с остервенением.

Толпы шли мимо строящейся стены Царь-города, свистели работникам и звали с собой. Но мужики лишь молча провожали бунтовщиков взглядами – Федор Конь ясно дал понять, что никому, кто к крамольникам примкнет, пощады не будет. Архип, стоя на вершине возводящейся башни, угрюмо наблюдал за людским потоком, что с шумом, криками, свистом и улюлюканьем двигался к Кремлю, откуда уже несся надрывный и тревожный звон колоколов.

– Два года назад бунтовали, снова собрались, тьфу ты, ироды, – проворчал один из строителей.

Архип, отвернувшись, стал размешивать в кадке раствор, силясь унять вспыхнувшие вдруг в нем злобу и отвращение к тому, что он видел.

В палатах Годуновых, что стояли в Кремле, тем временем царили тревога и суета. Супруга Бориса, Мария Григорьевна, металась по покоям, простоволосая, бледная… Четырехлетняя дочь Ксения все время плакала, жалась от страха к нянькам – боялась несмолкаемого гула набата и доносившегося сюда рева толпы, что уже проникла в Кремль и требовала выдать Бориску и его семью им для расправы.

Борис же был суров и сосредоточен, торопливо скрипел пером над бумагой, сидя за столом в полумраке. Слуга Богдашка молча наблюдал, как проворно рука господина выводила строку за строкой.

– Стражу государю и царице усилили, как я велел? – осведомился Борис.

– Все сделали, и все стрелецкие полки, что в городе есть, стянуты в Кремль…

Борис окончил писать, отложил перо и протянул грамоту Богдашке:

– Вели доставить игумену Чудова монастыря, да добавь от меня, дабы денег на закупку пороха не жалели.

Едва Богдашка принял из рук господина послание, в горницу ворвалась Мария Григорьевна. Вид ее