Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

– Ты слышишь их, Борис? – шептала она, и слезы катились из ее широко раскрытых глаз. – Ты слышишь? Эта проклятая чернь, она хочет нашей крови. Крови нашей дочери… Молю, прикажи расстрелять их… Прикажи! Во имя нашего спасения!

Борис глядел на нее спокойно, не выдавая никаких чувств.

– Сюда никто не прорвется, путь к палатам охраняет стрелецкий полк.

Мария впилась пальцами себе в лицо и разрыдалась.

– Черви! Крысы! Был бы жив батюшка, они бы не посмели! Не посмели! – причитала она, срываясь на крик. – Каковы ничтожества! Все, кого ты тащишь за собой, вся твоя родня, все разбежались! Где твой дядя, который пытается помыкать тобой? В Кострому умчал? Они все оставили тебя!

– Ступай, – мягко приказал Борис застывшему на месте слуге, и тот, шелестя грамотой, поспешил прочь. Борис взглянул на супругу, что, замолкнув, бросилась к киоту и истово крестилась у икон, шепча молитвы.

– Я сейчас отправляюсь во дворец. Клянусь, что все успокоится, – вставая из-за стола, заявил Борис. Оборотив к нему искаженное ужасом лицо, Мария бросилась к мужу, вцепилась в ворот его легкого травчатого кафтана:

– Не ходи! Не езди! Тебя убьют! Убьют!

Борис прижал ее к себе, силясь успокоить.

– Они… они хотят тебя уничтожить, – дрожащим голосом проговорила Мария, – Шуйские… Не позволь им победить. Иначе мы все погибнем…

– Марьюшка…

– Уничтожь их всех! – Мария подняла на мужа свой страшный взгляд, взгляд дочери Малюты, от коего порой и Борису становилось не по себе. – Слышишь? Уничтожь, изведи! Не дай им пощады! Они тебя не пощадят…

– Всех? За Дмитрием Шуйским замужем твоя сестра, – ухмыльнулся Борис.

– Жизнь нашей дочери и нашего будущего сына важнее для меня всего на свете, – резко оборвав всхлипы, проговорила Мария. Борис в ответ поцеловал ее в губы, и она ответила ему со всей страстью, зарывшись пальцами в его волосы. Борис отстранил ее и сказал тихо:

– Обещаю, я им так просто не дамся. И вас на поругание не отдам. Мое слово крепко, ты ведаешь. А теперь ступай к дочери и будь подле нее. Ничего не бойтесь.

– Любимый… – только и смогла ответить Мария и устало прижалась лбом к плечу мужа…

Когда Борис вышел из своих хором, на него разом обрушились наполнившие Кремль жуткие звуки – надрывный, тревожный звон колоколов, от которого, казалось, земля ходила ходуном, и рев толпы, что стояла за плотным строем стрельцов у крыльца Грановитой палаты. Небо, в коем тучами летали встревоженные птицы, было алым, и, словно от крови, так же красны были лезвия поднятых стрелецких бердышей…

В думной палате собрались лишь некоторые из бояр, только те, кто поддерживал Шуйских, – Федор Шереметев, Петр Татев, Иван Колычев, Иван Воротынский. Сторонники Годуновых в те дни передвигаться по Москве не решились, опасаясь расправы. Это был полный разгром.

Иван Петрович Шуйский, весь в соболях и бархате, величаво восседал на ближайшем к трону месте, тем самым лишний раз показывая, кто по праву должен держать власть в своих руках. Подле него князья Андрей и Дмитрий Шуйские хищно глядели на Бориса, стоявшего сейчас в окружении врагов. Государево место пусто, но митрополит Дионисий сидел на своем троне, что стоял подле царского, – честолюбивый, митрополит возомнил себя равным властителям государства. Он первым и держал слово, призывая бояр к миру.

– Ежели Борис признает мое старшинство над собою, быть миру меж нами, – погодя будто бы ответил митрополиту Иван Петрович, не сводя пристального взгляда с Бориса. Годунов поймал его взгляд – глаза сытого волка глядели на него, обреченного, и Борис понимал, что выстоять сейчас нельзя. И еще он понимал, что одним своим словом Иван Петрович может уничтожить всю его семью прямо сейчас, натравив на Годуновых жадную до крови толпу.

– Коли согласны вы, то предстаньте оба перед народом московским и скажите людям, что вражды меж вами нет, и разом окончим сие, – пробасил Дионисий, указывая посохом в сторону мелких решетчатых окон, откуда все еще слышался рев толпы и тревожный перезвон колоколов. Годунов перевел взгляд с митрополита на Ивана Петровича – волчьи глаза нагло насмехались над беспомощностью ближайшего государева советника…

…Толпа, заполонившая Кремль, заголосила, заколыхалась, когда на крыльцо Грановитой палаты ленивой походкой вышел Иван Петрович Шуйский. Колокола тут же смолкли, и на мгновение шум толпы стал еще яростнее и злее, словно люди пытались перекричать повисший над их головами последний удар набатного колокола. Оправив отороченный соболем опашень, князь обвел глазами беспокойное людское море и медленно поднял вверх широкую руку. Сверкнули бесценные камни в перстнях, украшавших его пальцы. Позади него с посохом в руках появился митрополит. Постепенно рев толпы утих, и Шуйский выкрикнул уверенным, крепким голосом опытного воеводы:

– Вняв гласу народному, приказу государеву и зову митрополита, сумел я с Годуновыми примириться. Дабы не проливалась понапрасну кровь русская, не шатались основы державы и в спокойствии пребывала столица, враждовать мы более не желаем.

Он еще долго говорил, призывая людей унять гнев и разойтись по домам, и, когда окончил речь свою, из толпы выдвинулись двое мужиков, коих многие из людей узнали, – это были купцы, что мутили народ, призывая чернь к убийству Годуновых.

– Князь, сие твоя последняя воля? – погодя, спросил один из них, с пегой, до пупа, бородой. Другой, сухощавый и низкий, с тревогой глядел на князя, задрав голову.

– Ты слышал каждое мое слово, – высокомерно ответил князь.

– Помирился ты нашими головами, Иван Петрович, от Бориски пропасть тебе, да и нам погибнуть, – выкрикнул неожиданно высоким голосом сухощавый. Толпа зашумела, заколыхалась, но на иное уже никто не решался – стрельцы уже теснили людей к воротам.

Москва постепенно утихла, но Кремль, словно боясь нового народного гнева, закрылся, на стенах появились стрельцы, орудия были приведены в боевую готовность – главная твердыня столицы на какое-то время была в осадном положении.

Видимо, бунт этот и сблизил вновь Годунова и Феодора, который до тех пор холоден был с шурином и не мог простить ему выяснившуюся измену. Государь призвал после этого Бориса и молвил ему:

– Теперь вижу, как хотят изничтожить тебя, потому и пытались очернить в глазах моих. Прости меня.

И Борис, допущенный к руке государя, осознал, что от бунта сего, в коем Годуновы все могли поплатиться головами, он выиграл больше, чем потерял. И также понимал, что без Ирины тут дело явно не обошлось: она имела на государя влияние большее, чем кто бы то ни было. Убедила наконец государя, что вернее слуги у него нет, чем ее брат. И Борис, припадая к руке