Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

Иван Петрович Шуйский хоть и умел ждать, однако ж злился, что все трудноты никак не могут разрешиться до конца. Государь отказался разводиться со своей бесплодной супругой (впрочем, это подождет), так еще и Баторий, кажется, никого не слушает и более всех жаждет войны. Изо всех сил князь из Москвы пытался сохранить мир и осенью отправил князя Андрея Ивановича на границу с Литвой для тайных переговоров с польскими вельможами, готовыми помочь в переговорах с Баторием.

– Обещай королю, что получит он унию! – наставлял родича князь Иван Петрович. – Тем самым покончим разом и с бездетным царем, и с Годуновыми, и мир сохраним!

Сдался! Не уничтожил Годуновых, не сохранил мир. Отчаяние! По одутловатому лицу и глубоким мешкам под глазами от бессонницы было видно, как тяжко князю, как трудно далось это решение ему, герою войны с поляками, защитнику Пскова. Теперь он готов был добровольно отдать державу, лишь бы не втягивать ее в новую пучину войны. Протянуть хотя бы еще несколько лет, а там…

Князь Андрей Иванович, мысленно восхищаясь братом Василием, к идее коего все же так или иначе пришлось прийти, уехал исполнять поручение Ивана Петровича, а меж тем сторонникам Шуйских был нанесен серьезный удар.

Дионисий был сведен с митрополичьего стола в начале октября. Все произошло стремительно, вероломно. Ему зачитали приказ государя верные Годуновым люди, и владыка не противился, с достоинством выслушал приказ и, осознав, что никто за него не посмеет вступиться, покорно сложил с себя сан и удалился в Хутынский монастырь, где и остался до самой смерти. Так он стал первой жертвой карающей длани Бориса.

Годунов рисковал, но осознанно. Он прекрасно знал, что значительная часть духовенства будет возмущена столь наглым вмешательством государя в церковные дела, но Борис ждал вестей из Константинополя, будучи уверенным в том, что учреждение патриаршего престола смягчит все разногласия с духовенством. Кроме того, для свершения грядущих своих дел ему требовались верные люди, и уже ехал в Москву по зову Бориса его давний друг Иов, служивший тогда архиепископом Ростовским. Согласно обещаниям Годунова, именно он и должен был стать новым митрополитом и, в скором будущем, патриархом. Но о том еще никто не знал…

С проливными октябрьскими дождями князь Андрей Иванович возвращался в Москву после переговоров. Польские вельможи обещали умаслить Батория обещаниями об унии, но поможет ли это? Возможно, это хотя бы даст Москве выиграть время.

И не ведали Шуйские, что тогда по ним был нанесен еще один удар, да оттуда, где они не ожидали и никак не могли ожидать.

11 глава

Михайло все для себя решил, еще когда сопровождал князя Андрея Ивановича к литовской границе. Несколько суток он трясся в седле в числе прочих ратных холопов, охраняя своего господина, и видел он перед собой свою убогую хату, измученную Анну, что носилась теперь меж двумя младенцами (дочерь Алексашки, Татьяну, Михайло принял как свою), видел подрастающих сыновей, коим нечего будет оставить после себя. Вот и Алексашка впереди едет подле князя, ставший после смерти жены совсем нелюдимым. Михайло, обозлившись и на него, и на князя, не обмолвился с ним ни словом.

– Княже наш, видать, тайные переговоры затеял, – говорил один из холопов, когда Михайло и прочие мужики сидели в лесной чаще вокруг костра и хлебали густое пресное варево.

– Уж не желает ли он отдать Баторию Москву?

– Кто ж его знает! Наше дело малое…

…Когда по возвращении в Москву князь распустил свою стражу, Михайло долго метался на коне по узким городским улочкам из стороны в сторону, будто окончательно силясь решиться на что-то. Наконец, круто развернув скакуна, погнал его в сторону Кремля.

Стрельцы у ворот с подозрением глядели на явившуюся в сумерках фигуру всадника, светили факелами, разглядывая его. Дорожное платье, промокшее и изгвазданное грязью, сапоги с отбитыми каблуками, сабля у пояса.

– У меня срочное донесение Борису Федоровичу Годунову от князя Шуйского! – объявил Михайло, унимая разгоряченного коня.

– Какое такое? – недоверчиво зыркая своими маленькими черными глазками, спросил один из стрельцов.

– Не твое дело! Срочно веди к нему, иначе не сносить тебе головы!

– Как заговорил, а! – хватаясь за саблю, прорычал стрелец, но другой одернул его:

– Терентий, оставь ты его от греха! Мало ли…

– Скорее! – торопил Михайло, уже чуть ли не наезжая на стрельцов грудью коня.

Видать, напуганные недавним свержением митрополита, стрельцы пропустили Михайло, отворив ворота, но забрали у него саблю и велели спешиться.

– Всё? – недоверчиво спросил стрелец Терентий. Усмехаясь, Михайло потянулся к голенищу сапога и вынул оттуда нож.

– Теперь всё, – сказал он, передавая оружие.

– Ступай. Там проводят тебя, – отворачиваясь, пробурчал Терентий.

Когда Михайло в сопровождении троих стрельцов подошел к палатам Годуновых, стражники еще раз обыскали его и велели заходить. К большому удивлению Михайлы, Борис уже ждал его в тесной сводчатой горнице, тускло освещаемой несколькими свечами, – и когда только успели доложить?

Борис сидел за столом, позади него стояли два дюжих молодца, держась за сабли у поясов. Михайло почему-то представлял легендарного советника государева, что бросил вызов могущественным Шуйским, крепче и величественнее, что ли, а он сидел в распахнутом татарском халате, с растрепанной бородой, будто обыкновенный торговец. А затем он понял, что уже видел Бориса однажды – в походе государя Иоанна Васильевича в Ливонию, что был почти десять лет назад. Он вспомнил, как однажды Борис, глядя с благоговением на царя, подвел ему своего коня, и Иоанн Васильевич, оказав ему большую честь, сел на коня верхом…

– Кто ты? – спросил Борис, не сводя цепкого взгляда с незнакомца.

– Михайло Васильев я. Князю Андрею Шуйскому служу, – без достоинства, устало отвечал Михайло. Борис же словно и не удивился. Либо не подал виду.

– Холоп? – спросил он.

– Да, – исторг сквозь зубы Михайло, затем, переведя дух, молвил: – Когда-то деревня была своя, земля, люди. В минувшую войну литовцы разорили всё. Вот и подался в холопы.

– И чего ты хочешь?

– Давеча князь ездил к литовской границе и нам, и всем вокруг говорил, что для охоты. Но видел я, что встречался он там с иноземцами, стало быть, с польскими панами.

– Стало быть? Почему я должен верить тебе? – усмехнулся Борис, продолжая изучать лицо незнакомца, угрюмое, в сети первых, уже отчетливых, глубоких морщин.

– Не веришь мне, так вели доставить к тебе на подворье слугу его верного, Алексашку. Он многое поведать может! В особенности про то, как Шуйские торговых людей мутили весною, дабы убить тебя!

Даже в