Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

сам князь Иван Петрович, герой обороны Пскова и народный любимец, однако ничто бы в нем не дрогнуло, прикажи Борис убить опального боярина. Но Шуйского велено было арестовать, лишить слуг и доставить в Кирилло-Белозерский монастырь, о чем было объявлено Ивану Петровичу после обыска. Князь Шуйский, на удивление, не выказал никаких чувств, спросил лишь:

– Когда изволите выезжать?

Выезжали тотчас. Князь Шуйский покорно влез в уготованный для него возок и всю дорогу молчал, погруженный в свои думы. Ехавший верхом подле возка князь Туренин все поглядывал на Ивана Петровича, надеясь разглядеть в нем хоть что-то. Ну не мог великий и могущественный князь Шуйский так легко покориться и дать себя отвезти в монастырь! Так же покорно в самом монастыре князь дал себя остричь. Отныне он не князь и боярин Шуйский, а всего лишь старец Иона, коему суждено окончить свои дни в этой дальней обители. Туренин, наблюдавший за постригом, спросил после, угодно ли иноку чего-либо.

– Покажите мне келью, в которой скончался Иван Федорович Мстиславский, – искренне попросил он. Туренин поразился: даже от сильного, властного голоса великого воеводы ничего не осталось – он словно угас.

Монах долго возился с массивным замком и наконец отворил тяжелую скрипучую дверь. Бывшая келья князя Мстиславского предстала перед Ионой пустой, холодной и темной. Туренин, игумен и отворивший дверь монах безмолвно наблюдали за иноком, как он вступил осторожно в келью, внимательно рассматривая ее, долго стоял подле икон и оставшихся от покойника книг, и вдруг, к общему изумлению, Иона рассмеялся. Игумен и Туренин переглянулись – неужели у князя Шуйского помутился рассудок? А он сказал вдруг понятное лишь для него одного:

– И ведь прав ты был, Иван Федорович. Прав!

Перед глазами Ионы сидел князь Мстиславский, словно живой, тряс своим жилистым кулаком и говорил с угрозой: «Придет время, и перед Годуновыми стоять на коленях будете, попомни мое слово, князь! Попомни!»

12 глава

К весне многие земли опальных были отобраны в казну. Так и деревня, в коей жил Михайло со своей семьей, перестала принадлежать Андрею Шуйскому. Тогда-то Михайло, вырвавшийся из своей кабалы, получил приказ явиться в Кремль. Но принят он был в одной из палат не Борисом, а его родичем, стольником Иваном Ивановичем Годуновым. Еще молодой человек, с холеным безбородым лицом, он знал себе цену, на Михайлу глядел свысока.

– Говорено было, что ты опытный ратник. Отрядом командовал?

– И не раз приходилось, – отвечал Михайло.

– Приказано тебе взять под свое начало наспех собранный конный отряд и отправиться с ним на помощь воеводе Засекину в Самару. Надобно доставить в Москву атамана Богдашку Барбошу. Разбушевался он там.

Иван Годунов искоса взглянул на Михайлу, приподняв одну бровь:

– Сможешь?

– И не таких ловили, – хмыкнул Михайло.

– Дорожную и прочие грамоты получишь после, перед выступлением.

…Когда собирался, складывая свою бронь, цепляя к поясу саблю, душа ликовала – неужели теперь все будет как прежде? Анна глядела на мужа с гордостью, сыновья с восхищением, особенно старший, Матвей.

– Когда уже мне можно будет с тобой? – спрашивал он, наблюдая за сборами отца.

– Хотел бы я, дабы этого не случилось, но, видать, иначе никак. И на твоем веку война найдется, – задумчиво ответил Михайло.

Алексашка, что все это время жил у них, уже почти поправился, но был еще слаб. Плохо заживала спаленная на животе и груди кожа, сорочку он если и менял, то в закутке, дабы никто не увидел изуродованное его тело. Весть о том, что Михайло получил наказ едва ли не от самого государя, вызвала в нем подозрение – как это возможно?

– Может, возьмешь меня с собою? Глядишь, и от меня польза будет, – попросил он, глядя в широкую спину зятя, – нет сил более на печи лежать…

– Слаб ты еще. Оставайся. Лучше помоги Анне по хозяйству да дочерь понянчи, – не оборачиваясь к нему, отвечал Михайло. Чувство вины, которое он испытывал к Алексашке, улетучилось и сменилось прежним раздражением – слишком долго он уже гостит у них! Но о том Михайло старался помалкивать, а теперь, когда появилась возможность уехать из дома, даже обрадовался этому.

На прощание поласкал сыновей, Матвею наказал быть заместо хозяина в доме, бегло обнялся с Алексашкой (колких взглядов его старался не замечать), после прижал к себе утирающую слезы Анну.

– Возвращайся скорее. Стану молиться за тебя.

– Не кручинься. Вон сколько помощников в доме!

Васютка, младший сын, подвел отцу коня, и Михайло, кратко поцеловавшись с супругой, легко, как в молодости, взмыл в седло. Когда уезжал, чуял всем телом, как семья глядела ему вслед, провожая, но он не обернулся ни разу.

Прибыв в Кремль, Михайло увидел свой отряд. Ратники, коих было не больше полусотни, верхом на конях стояли в ряд перед ним. Были здесь и молодые, и те, кто далеко не первый год нес свою службу. Кони прядали ушами, мотали головами, звеня сбруей. Михайло проехался вдоль строя, пристально вглядываясь в лица ратников, будто читая их. И они так же провожали глазами своего старшого, который небрежно, подбоченившись, сидел в седле, поводья свободно лежали в его руке. На боку болталась сабля в узорных ножнах.

– Ведаю, что многие из вас отправлены в Самару для подкрепления гарнизону. Кто-то вернется со мной обратно. Мой долг – сохранить ваши жизни! – громко произнес Михайло, и голос его отразился эхом на просторах Соборной площади. – Сейчас каждая на счету! Слушайтесь меня, делайте все, что я говорю, и тогда я буду знать, что выполню свой долг! Остальное зависит от вас. Путь неблизкий нам предстоит. Сие будет первое испытание. Долгих разговоров не люблю! За мной…

…Лишь к лету после изнурительного пути отряд Михайлы наконец увидел стоявший на пересечении двух рек, Волги и Самары, город – рубленый небольшой острог, стена коего, как видно, складывалась наспех из бревен какого-то старого разобранного укрепления. Из-за низкой стены виднелись шатровые крыши изб, недавно выстроенных, и над всем этим сиротливо возвышалась вытянутая глава будущего храма – он был еще укрыт строительными лесами. Михайло отметил, что острог ощетинился пушками, притом во все стороны. Объехав острог с западной стороны, отряд направился к воротам, что уже медленно раскрывались перед ними. Два стрельца, стоящих в карауле, расступились, давая дорогу. На стене, поодаль от ворот, висели четыре высохших почерневших трупа, уже мало походящих на людей. Заезжая в открытые ворота, Михайло отвернулся от мертвецов, некоторые из ратников крестились, глядя на них.

Строительство вокруг шло полным ходом – стучали молоты и топоры, мужики