Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

– Не дай им ни единой возможности! Сделай все, дабы не было их!

– Народ и так клевещет на меня по углам. Докладывали мне, о чем на улицах болтают. Не могу же я каждому языки урезать. А ежели их прикажу убить разом, кабы еще большего гнева на себя не навлек. Ненавидят меня, – с какой-то обреченностью проговорил Борис, глядя куда-то в сторону.

– Все можно сделать не разом. Да и тихо. Подумай о сем, но не тяни! – прошептал Дмитрий Иванович. – И ладно, ежели Шуйские… Дочь старицкого князя живет с дочерью в имении своем, на казенные деньги барствует! А ежели недруги наши захотят ее использовать, дабы государя с престола свергнуть? Наследника ведь так и нет… Отправь ее вместе с дочерью в монастырь! Оттуда дорога к трону ей навсегда закрыта будет.

– И о том думал, и следят за ней мои верные люди. Она сестра государева, тут тоже не сразу можно дело решить…

– А про брата государя ты забыл?

Борис молчал, глядя в усмехающиеся глаза дяди, отчего-то ставшие еще более страшными.

– Подрастает в Угличе еще один сын Иоанна. Вот твой главный соперник!

– И что мне с дитем сделать? Под арест? В монастырь постричь я его пока не могу.

– Нельзя ждать, когда он вырастет…

– О чем ты говоришь? – оторопел Борис.

– Ты понял, о чем я.

– Нет, – улыбаясь, отверг Борис, – нет, того я не сделаю… Ты что…

Дмитрий Иванович постучал пальцем по своей плешивой макушке:

– Я тебе говорю, а ты думай сам. И не забывай.

Борис уходил из палат дяди со странным чувством. Одновременно отчего-то было и боязно, и гадко. Перед взором его появился царевич Дмитрий, завернутый в пеленки, – таким Борис видел его в последний раз, когда Нагих высылали прочь из Москвы. Растет! Младший сын Иоанна…

Только подумал о том, что надобно послать в Углич верных ему людей, как в глазах потемнело и ноги подкосились сами собой. Едва не упал Борис, но стражник успел поймать его за руку, обеспокоенно спросил о чем-то, но Борис не услышал, отверг его помощь, тряхнул волосами. Понемногу окрепли ноги, темень в глазах рассеялась, но в голове продолжала гулко и часто стучать кровь.

– Может, надобно домой, господин? – услышал он наконец вопрос стражника.

– Нет, – переведя дыхание, ответил Борис, – везите к стене Царь-города. Федор Конь ждет уже который день. Наверняка денег просить снова будет.

И добавил уже бодро, направляясь к своему возку:

– Ну, не зевай! Да вели поторапливаться. Еще много дел сегодня…

13 глава

Поймать Барбошу оказалось сложнее, чем представлял Михайло. Несколько месяцев сторожевые отряды разведывали пути атамана. С наступлением зимы дело осложнилось, и Михайло с отрядом зимовал в Самаре, помогая гарнизону выстраивать город.

Не раз видел прибывших на лохматых верблюдах купцов из далекой Персии и еще многих, и все они жаловались воеводе, что боятся казаков, просили для сопровождения ратников. Видел ногайских послов, перед коими Засекин, преодолевая ненависть, вынужден был заискивать. Они пробыли в Самаре ползимы, после чего отправились дальше, с дарами и усиленной стражей, кои дал им воевода.

Изголодавшись по ласке, Михайло уже едва ли не открыто жил со стряпухой Марфой, еще молодой женщиной, муж которой погиб от рук казаков несколько лет назад.

– Полюбила я тебя, ратник, – говорила она, лежа на мохнатой груди Михайлы и рассыпав смоляные, тронутые первой сединой волосы по подушкам. За стеной, у коей трепетало тусклое пламя лучины, утробно гудел суровый степной ветер. Марфа перебирала пальцами бороду Михайлы, думала о чем-то своем. Возможно, о том, что суждено им быть вместе лишь до того дня, пока Михайло не поймает атамана и не уедет в Москву. Никуда Михайло забирать ее не собирался, о том говорено было сразу. Дома у него жена и дети, и с каждым днем Марфе все труднее было смириться с этой мыслью. И начала обещать себе по утрам, что больше не придет к нему, но ночью стремглав она мчалась к Михайле и едва ли не с порога спешила отдать ему всю себя.

Весною Михайло, в поисках Барбоши, вновь начал делать вылазки, пропадая на несколько дней, и Марфа, опьяненная ревностью, в сердцах желала ему сгинуть в степи, лишь бы он не приходил больше и не мучал ее, но после в слезах падала ниц пред иконами и вымаливала у Бога прощение.

Михайло же, вырвавшись, наконец, в степь, понял, что Марфа начала душить его своей любовью, что он насытился ею, и теперь желал поскорее окончить дело и уехать. Да и сам воевода торопил его, злился, ворчал, что медлить более нельзя.

Весною открылись речные торговые пути, и Барбоша не мог более сидеть в своем остроге – Михайло хорошо это понимал. И по первости даже не мешал ему грабить проходящие торговые обозы, безучастно наблюдал издалека, как казаки режут купцов и сжигают все, что не могут унести. Ратники уже недовольно роптали: долго мы, мол, будем глядеть безучастно на все это? Но Михайло знал, что делал, – он следил за Барбошей неустанно, выведывал все пути его отступлений, знал, когда и сколько людей атаман берет с собой.

И наконец, к исходу весны он дождался, пока атаман вновь с казачьим отрядом выйдет в степь. На всех известных ему путях, по коим Барбоша мог уйти в свой неприступный городок, Михайло выставил отряды. Сам же с небольшим количеством ратных он отправился навстречу атаману. Одет Михайло был так, словно воевода сам выехал со сторожевым отрядом: вычищенные доспехи сверкали на солнце, с плеч на круп коня спадал алый плащ. И Барбоша клюнул на уловку, поспешил тут же наброситься на «воеводу», опьяненный местью за казнь товарищей. Михайло ждал его, выстроил свой конный отряд полукругом, со звоном выхватил саблю. Ратники его крестились и тоже хватались за оружие.

Казаки наступали плотной, словно сжатый кулак, лавиной, со свистом, улюлюканьем, размахивая саблями над головами. И тогда со всех сторон по ним ударили пищали – стрельцы, появившись из засады с флангов, обрушили на казачий отряд перекрестный огонь. Казачья волна остановилась, замешалась, люди заваливались на землю вместе с убитыми лошадьми. Новый залп вновь свалил на землю целую ватагу всадников, но казаки, рассеявшись, бросились на стрельцов. Тогда Михайло повел свой отряд в бой. На полном скаку развалил саблей напополам казака, что стоял спиной к нему, отбил удар другого, третьего, еще одного, вытянув клинок, уколол в горло. Застигнутые врасплох казаки несли потери, и Барбоша, осознав,