Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

По просьбе князя игуменья пригласила инокиню Прасковью к ним, и та явилась незамедлительно. Внимательно поглядела на князя, чинно поклонилась ему. Как она изменилась! Та красота, девичья, невинная, улетучилась, и бывшая царевна будто потускнела вся. Взгляд ее был цепок и строг, черный апостольник плотно облегал ее худое, словно с иконы, лицо.

– Здравствуй, князь, – произнесла она наконец, и улыбка тронула ее бледные сухие губы. После они прогуливались вдвоем по монастырскому саду, старательно вычищенному от павшей листвы.

– Так что ты делаешь здесь, княже? – спрашивала Прасковья.

– Неугоден стал я государю. В опале я, – с тоской отвечал Иван Петрович, медленно вышагивая рядом с инокиней с заложенными за спину руками.

– Ничто не вечно. Молись, князь, и Господь не оставит тебя.

– Боюсь, уже оставил…

– Тебе сие не может быть ведомо, – с укором возразила Прасковья, а Иван Петрович все рассказывал ей, что многое изменилось после смерти государя Иоанна, что царь Феодор ничего не решает и правит за него Бориска Годунов.

– За что же он тебя из Москвы выслал? – прищурившись, спросила инокиня.

– Пожелали мы развести государя с супругой, что так и не принесла ему детей.

– А она – сестра Бориса, – понимающе кивнула Прасковья, уже не скрывая улыбки. Ивану Петровичу вдруг стало не по себе. Он покосился на Прасковью, на лице которой появились вдруг пунцовые пятна. Когда-то и она была пострижена по той же причине, но от царя Иоанна ее никто не посмел защитить. А Борис и царь Феодор Ирину сберегли, отстояли…

– Вы всегда думаете, что вам можно все! Что способны вы управлять судьбами людей. При желании возносить их или низвергать в пропасть. Можете даже отобрать саму жизнь! Так не должно быть! Кто дал вам сие право? – говорила Прасковья с появившейся в ее голосе злобой и, задохнувшись, остановилась, перевела дух, тихо прочитала молитву с закрытыми глазами, перекрестилась. Иван Петрович молча наблюдал за ней.

– Господь учит тебя смирению, князь. Освободи свое сердце от мести. И молись, ибо Господь милостив.

Князю было непросто принять сказанное инокиней, но спорить он с ней не стал. Когда уезжал, то пригласил Прасковью и игуменью Леониду в гости к себе в Лопатницы, и вот к концу зимы монахини наконец посетили его.

Был пост, и князь угощал гостей ягодами, мочеными яблоками, грибными щами, гороховой кашей. Пили воду, окрашенную брусникой. Игуменья Леонида, притомившись, ушла в приготовленную для нее горницу, а Прасковья и князь еще много беседовали о вере, об испытаниях, коими подвергает людей Господь, об искуплении грехов.

– У меня было много времени обдумать твои слова. Я, словно голодный, мучился, ибо не с кем мне обсудить здесь все то, о чем я так часто думаю, – делился с ней князь.

– Говори же, – кивала Прасковья. И вот Иван Петрович вдруг открылся ей с другой, неведомой ей стороны. Он много вспоминал покойную супругу, сокрушался, что Господь так и не дал им детей, говорил, что без нее жизнь лишена всякого смысла, и теперь ему все чаще кажется, что участвовал он в этой грязной придворной борьбе только лишь для того, дабы было ради чего жить. Но теперь князь был уверен, что спасение души превыше всего. И вдруг он расплакался впервые за долгое время, и Прасковья, не растерявшись, тут же поднялась со своего места, обошла уставленный угощениями стол и по-матерински крепко обняла князя.

– Бог милостив, Бог милостив, – повторяла она, гладя Ивана Петровича по крепкому плечу, затем прочитала над ним короткую молитву, и он затих, успокаиваясь.

– Прости меня. Стар я стал, несдержан, – смущенно пробормотал Иван Петрович, утирая мокрое от слез лицо.

– Пустое, – ответила Прасковья, садясь на свое место.

– Не оставят они меня. Сердцем чую. Мыслю, насильно постригут меня в дальнем монастыре. Или, чего хуже, убьют, – шепотом произнес князь.

– На все воля Божья, – погодя, отвечала Прасковья и так пристально и скорбно глядела на Ивана Петровича, словно уже сейчас ей было ведомо, что ждет его дальше.

В тот же день Прасковья и игуменья Леонида уехали в обитель, на прощание Иван Петрович пригласил их вновь, и они обещали приехать летом. Но свидеться более им уже не пришлось.

В Москве, конечно, стало известно о подозрительных встречах опального боярина и бывшей царевны. И ответ не заставил себя ждать.

Весной в Покровский монастырь прибыл Дмитрий Иванович Хворостинин с дьяками и вооруженной стражей. Оплывший, с землистым нездоровым лицом, он был мрачен и неприветлив. Обитель явно была встревожена столь неожиданным приездом московского посланника, но игуменья Леонида встречала боярина как дорогого гостя. Дмитрий Иванович ответил ей строго, что у него мало времени и ему приказано обыскать монастырь с целью найти что-либо подозрительное после приезда князя Шуйского, а также ему надобно допросить инокиню Прасковью. Дмитрий Иванович, герой битвы при Молодях и Ливонской войны, ощущал себя подавленно. Получив из рук Бориса долгожданный боярский чин (во времена Иоанна он, потомок худого княжеского рода, мог об этом только мечтать), Хворостинин вынужден был выполнить столь низкое, по его мнению, поручение. На Прасковью, что сидела перед боярином в отведенной для его работы келье, он старался не смотреть.

Дмитрий Иванович требовал у нее любые послания от Ивана Петровича, но их не было – Прасковья отвечала, что они виделись лишь дважды и никаких переписок не вели. Хворостинин велел доложить о подробностях их бесед, но и тут выяснилось, что ничего дурного о государе и его советниках сказано не было.

– Теперь мне надобно обыскать твою келью, – глядя куда-то в стену, проговорил Хворостинин.

Прасковья молчала, словно все, что происходило вокруг, мирское, пошлое, грязное, ее не касалось. Призванный боярином ратник переворачивал вверх дном всю келью инокини, заглядывая в каждый угол и все время что-то бормоча себе в бороду. Прасковья безучастно стояла посреди кельи, а Дмитрий Иванович даже не вошел, лишь искоса наблюдая за усердной работой ратника, – и боярину, и Прасковье было мерзко от происходящего.

После нескольких дней, наполненных обысками и допросами, Хворостинин возвращался в Москву. Ничего подозрительного им замечено не было, о чем он поспешил отписаться Борису и впереди себя отправил с посланием гонца.

Тем временем в Лопатницах вместе с ратниками обыск проводил князь Иван Самсонович Туренин, родич и доверенное лицо Годуновых. Убеленный первыми сединами воевода, участник Ливонской войны и походов на мятежных черемисов, он не гнушался ничем в исполнении приказов и был крайне верен своим покровителям. Он прекрасно осознавал, что перед ним