Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

– Чего ты хочешь? Денег? – выпрямившись, спросил он.

– Воли хочу, – отвечал Михайло, будто выпрашивая ее у Бориса. – Дети у меня. Хочу не кабалу им после себя оставить, а доброе имя…

– Так выплатил бы честно своему господину кабалу и волю бы получил, – возразил Борис, – а ты ради воли своей на грех решился.

Михайло рассмеялся, обнажив ряд ровных белоснежных зубов.

– Выплатил бы, как же! Шуйские такую кабалу дают, что из нее никогда не выбраться. Поначалу и я думал, что смогу. А князю Андрею Ивановичу люди нужны! Никого он от себя не пущает! Один уже приезжал к нему, говорил, мол, выплатил тебе, князь, что должен, отпусти меня. Князь, мол, говорит: «Где ж ты, собака, выплатил», стал ему в нос бумаги совать, тот неграмотный, посопел, но смирился. Алексашка его на конюшню отвел, там плетью огрел для острастки. А что я говорю? Ты и сам, Борис Федорович, ведаешь, как тяжко холопам живется на Руси! А грехи свои после смерти отмаливать буду. Чего о загробной жизни думать, когда земная хуже смерти…

Борис молчал, Михайло же продолжал:

– Возьми меня к себе на службу, боярин. Я воин добрый, Русь и от татар, и от ляхов, и шведов боронил. Что и говорить, виделись мы с тобою в походе государевом в Ливонию. Ты в свите царевича Ивана состоял тогда…

Борис хмыкнул, попытался что-то сказать, но Михайло продолжал говорить:

– Ежели нужна будет помощь в деле ратном, я завсегда рядом буду. Только в кабалу не пойду. Уж лучше сбегу с семьей в вольные окраины, и будь как будет.

– Беглецов ныне до конца жизни искать велено государем, не слыхал? – усмехнувшись, спросил Борис, затем поднялся из-за стола, не сводя взгляда с Михайлы. – Кто знает, может, и призову еще тебя! Время покажет. А сейчас ступай. Хотя нет, погоди…

Слуга Годунова появился словно из ниоткуда, положил на стол перед Михайлой туго набитый кошель, глухо звякнувший монетами. Михайло презрительно взглянул на кошель, молвил:

– Денег не возьму. Лучше обдумай мою просьбу. Или поручи дело, в коем смогу быть тебе полезным.

– Ты думаешь, что я стану выкупать тебя у князя? Или как?

– Нет, выкупать ты меня не будешь. Но отобрать у князя за его преступления можешь многое. Разве нет? – задрав бороду, произнес Михайло. Борис еще раз пристально, дивясь уму и коварству этого холопа, взглянул на него исподлобья и сказал последнее слово, прежде чем удалиться:

– Ступай!

…Михайло несся к дому мимо притихших осенних городских садов, мимо храмов, боярских хором, мимо строящейся стены будущего Царь-города и думал об одном – назад дороги нет. Ежели князь узнает, что Михайло предал его, то не сносить ему головы. Что будет с семьей? Ведь и Алексашка не поможет. Да и не станет он помогать, верный княжеский пес! А ежели Борис победит? Не уничтожит ли он и Михайлу? Да и с чего… Будь как будет!

На мгновение подумал: что будет с Алексашкой? Прикажет ли Борис пыткой добиваться от него правды о княжеских преступлениях? Казнит ли? Да плевать! Сейчас, начав свою игру, Михайло готов был пожертвовать чем и кем угодно.

* * *

Месть Годунова обрушилась на его противников разом, стремительно. Действуя от имени государя, Борис не жалел средств в изобличении врагов. Первым делом государевы люди явились в дом князя Андрея Ивановича Шуйского, в ночи, чтобы не успел уйти. Но гордый князь и не желал убегать, обвинение в тайном сношении с вражеской Польшей и приговор о ссылке в одну из его глухих деревень он выслушал с усмешкой, на приставов глядел с издевкой. И хоть внешне он был спокоен, внутри него бушевала буря: что дальше? что с братьями? что с Алексашкой?

Алексашка был первым, кого государевы люди схватили, – он бросился предупредить господина об опасности, но не поспел – два всадника нагнали его, прыгнули на спину с седел, и вот он уже, повязанный по рукам и ногам, избитый, едет к Кремлю, куда его велел доставить сам Борис Годунов.

Братьев князя пока не тронули, лишь свели Василия Ивановича с воеводства в близком к Польше Смоленске и отправили в Москву. Ивана Петровича Шуйского так же отправили под стражей в одну из дальних деревень, где он должен был ожидать окончания следствия. Слуг его, как и Алексашку, увезли в застенок Кремля.

Руководил следствием дьяк Михаил Татищев, еще молодой человек, сухощавый, с редкой рыжей бородой и ранними залысинами. Его Алексашка увидел в самый первый день, когда его доставили в темницу.

– Мутил ли князь торговых людей, призывал ли их к убийству бояр Годуновых? – то и дело твердил дьяк, но Алексашка молчал, усмехаясь. Палач бил его наотмашь какой-то дубинкой, отчего все тело несчастного покрылось ноющими кровоподтеками. Узника лишили еды, давали только какую-то гнилую воду, от которой после тошнило…

– Вел ли князь тайные переговоры с польским королем, дабы отдать ему землю Русскую? – спрашивал Татищев на следующий день, но Алексашка вновь молчал. Тогда его подвесили на дыбу (благо заламывать руки не стали) и палач щедро прошелся по его телу горящими вениками. Алексашка выл от боли, молился, впадал в забытье, но его обливали водой, и допрос продолжался.

– Дурак, сознайся, а то умрешь тут, – устало молвил Татищев.

– Вел… с ляхами… вел, – донеслось из черных от запекшейся крови губ Алексашки.

– Опусти его! – велел Татищев палачу. Веревка скрипнула, и узник тяжело рухнул на пол, тут же лишившись чувств.

Алексашка видел прошлое. Новгород. Зима. Отец, крепкий бородатый мужик, забирает его, Алексашку, еще маленького, из рук матери. Она кричит так страшно, что он слышит ее крик даже сейчас, и невольно зовет ее… Лицо старухи-соседки, коей отец оставил его перед тем, как навсегда исчезнуть… Отчего-то горница ее напоминает темницу, и старуха глядит на Алексашку пристально и голосом Татищева вопрошает:

– Мутил ли князь торговых людей?

И вдруг отовсюду хлынула вода, из сырых потемневших стен, из черного невидимого потолка, и Алексашка захлебывался ею, беспомощный. И вновь тело его вытянулось на дыбе, вновь грубые веревки намертво впились в запястья, и вновь перед ним ненавистное лицо Татищева. Видимо, он чего-то ждал, но Алексашка не знал, чего. Позади что-то хлестко ударило по полу, и затем спину ожгла такая невыносимая боль, что Алексашка закричал и тут же сорвал голос. Новый удар сорвал кожу с ребер, и по боку потекло теплое, вязкое…

– Мутил… торговых, – задыхаясь, отвечал Алексашка, чувствуя, что еще одного удара не выдержит.