Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

– Сытин… купец… Русин Синеус, Голуб, – бормотал Алексашка, вспоминая всех, к кому ездил накануне бунта князь Андрей Иванович.

Меж тем количество подозреваемых росло, застенок был уже переполнен, и из него каждый день выносили тела для тайного погребения – трупы тех, кто не пережил пыток.

Опале подверглись сторонники Шуйских. Петр Татев тут же постригся в монахи, но спустя несколько дней умер в Троице-Сергиевой лавре. Окольничий Иван Крюк-Колычев был отослан в Нижний Новгород и заточен в темницу. Василий Скопин-Шуйский сведен с наместничества в Каргополе и отправлен в Москву, откуда ему велено было не выезжать (князь плакал и благодарил Бога, что его постигла не столь суровая кара, – накануне этих событий у него родился долгожданный сын Михаил). Братья князя Андрея Ивановича были разосланы по деревням и также содержались там под стражей.

Княжну Анну Ивановну Мстиславскую, на коей бояре хотели женить государя, велено было заключить в монастырь. Федор Мстиславский, только недавно занявший место отца, не посмел защитить сестру, и ему настолько было больно и стыдно оттого, что он даже не вышел попрощаться, когда сани навсегда увозили Анну, несчастную заплаканную девицу, из отчего дома. В голове князя Федора отчетлива звучал голос отца, твердивший, что честь рода превыше всего…

На площади перед Кремлем в один из снежных декабрьских дней вывели пятерых торговых людей, самых крупных и влиятельных, тех, кто содеял очень многое для учинения майского бунта. Стучали топоры – плотники доделывали помост. Мела поземка, Кремль и храмы черными, едва различимыми тенями стояли по сторонам. Ветер глушил звонкий голос глашатая, зачитывающего обвинения торговцев в воровстве и измене государю, а немногочисленные горожане, пришедшие поглазеть на казнь, с трудом узнавали преступников:

– Это же Фома Голуб…

– А то Русин Синеус?

– И то верно! А там кто? Неужто Сытин?

Афанасий Сытин, выделяющийся среди приговоренных ростом и широким крепким телом, первым стал подниматься на помост.

– Прощайте, братцы. Дай сил вам, Господи, пережить муки, – сказал он прочим осужденным, обернувшись. Ветер трепал его отросшую в застенке седую бороду. По указанию палача он стянул с себя грязную исподнюю рубаху, поцеловал крест, снимая его с шеи. Он не дрожал от пронизывающего ветра и колкого снега, словно уже не чувствовал ничего.

Архип, остолбенев, глядел на то, как купец стал на колени, перекрестившись, положил голову на плаху. Удар топора, ропот толпы. Палач поднял за волосы залитую кровью седобородую голову. Когда к плахе подвели следующего осужденного, Архип, расталкивая плечами зевак, побрел прочь. Неужто все его мысли о том, как изменилось государство после смерти царя Иоанна, – всего лишь выдумка? Зачем тогда остался он в этой проклятой Москве? На щеках его замерзали слезы.

Неподалеку от него в дровнях стремительно провезли укрытое рогожей и козьими шкурами тело. Возница погонял коня все сильнее, и вот дровни миновали Москву, деревню, еще одну и наконец прибыли на скромное подворье.

– Матвей, помоги! – крикнул Михайло, соскакивая с облучка. Старший сын выбежал без шапки и тулупа, торопясь. Вышел и Васька, застыл на пороге. Анна, кутая голову платом, бросилась с крыльца, по пути окриком загнала младшего сына в дом и, когда увидела поднявшегося из дровней Алексашку, всего окровавленного и едва похожего на себя, вскрикнула нечеловеческим голосом.

– Помолчи! – приказал Михайло, вместе со старшим сыном затаскивая Алексашку в дом. Его уложили на лавку, и Анна, всхлипывая, стала мокрой тряпицей отирать брату лицо. Михайло стоял в дверях, не мог отвести от этого взгляда, и внутри было тошно, погано, и он даже не заметил, как согнул в руках хлыст, едва не сломав его пополам.

– Пойду коня распрягу, – выговорил Михайло и стремительно вышел из избы…

Счастливая звезда тогда была явно на стороне Бориса. В то самое время, когда противники его были сокрушены, в Польше умер воинственный король Стефан Баторий. Так Россия была вновь спасена от столь ненужной ей сейчас войны – оставшаяся без правителя Речь Посполитая теперь была занята лишь поиском нового короля, и Борис, еще не ведая, кто станет претендентом на польский престол, уже начал мыслить, как посадить на него государя Феодора Иоанновича.

Но роптала Москва, на каждом углу шептались, что Годунов изрядно крови из бояр выпустил, дабы власть свою защитить, и что он государя давно отстранил от трона, и теперь ждать на Руси беды от такой неправедной власти. Его боялись и ненавидели. И ненависть к нему, с коей, в отличие от боярского заговора, он был бессилен бороться, множилась с каждым днем все больше.

* * *

Арест и ссылка не сразу, но все же подкосили некогда могущественного Ивана Петровича Шуйского. Ненависть к врагам, которые так обошлись с ним, мешала ему спать. Как смели они? Как смели? Он, князь из династии Рюрика, потомок Всеволода Большое Гнездо, так же, как и сам государь. Он, остановивший полчища Батория под Псковом, виднейший воевода и сын не менее прославленного воеводы, отдавшего более двадцати лет назад свою жизнь за Россию…

От бессилия он ночами выл, уткнувшись в подушки, и после глядел безучастно в темный потолок, осознавая, что все кончено и прежнюю власть и силу при дворе ему уже никогда не получить вновь. С досадой вспоминал тот майский день, когда во время народных волнений Борис приполз к нему на примирение. Тогда Иван Петрович убедил толпу разойтись, не пролив крови. И сейчас он все чаще видел перед собой лицо родича, князя Андрея Ивановича, что говорил ему тогда: «Напрасно мы пощадили их! Разом могли окончить все! Разом! Ошибся ты, Иван Петрович».

Князь возразил тогда, что на это не пошел бы митрополит Дионисий, их верный союзник, да и убийство Годуновых внесло бы сумятицу не только среди духовенства, но и среди бояр. Как расхлебать потом? А сейчас он думал с болью – Андрей был прав. Иван Петрович ошибся крупно. И теперь поплатился за это. Где теперь Дионисий? Где все те, кто противился расправе над Годуновыми? Воротынские, как и Шуйские, отосланы в деревни, Оболенский в тюрьме, Вельяминов – в опале… Сокрушены! Уничтожены! Всех переиграл Бориска…

Еще осенью, когда Иван Петрович ехал по приказу государя в свои Лопатницы, он посетил в Суздале Покровский женский монастырь, где помолился, лично в руки игуменье Леониде вручил небольшой кошель с деньгами, отобедал с ней и в разговоре узнал, что здесь же живет инокиня Прасковья, некогда в миру Феодосия Соловая, вторая супруга царевича Ивана, постриженная здесь восемь лет назад по приказу государя Иоанна якобы потому, что не принесла