Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

– Добейте раненых казаков. И вперед, за ними! – приказал Михайло.

На всех путях отступления Барбоши оказывалась засада, и он бросался в сторону и там тоже натыкался на очередной ратный отряд. Кольцо сжималось вокруг него все плотнее, и, осознав, что ему не уйти, атаман решил дорого продать свою жизнь, однако бой был недолгим. Какой-то удалой ратник, бросив аркан, вырвал Барбошу из седла и потащил за своим конем, дабы его никто не убил случайно в круговерти сражения…

Когда Михайло подъехал, оставшиеся пять казаков из отряда Барбоши сидели связанные в траве. Поодаль виднелись тела убитых людей, где-то в агонии бились смертельно раненные лошади. Барбошу, связанного по рукам и ногам, прижимали к земле два ратника. Михайло спешился, медленно подошел к нему, с омерзением заглядывая в лицо атамана, изуродованное когда-то вырванными ноздрями. Он ощетинился весь, будто волк, вращал единственным зрячим глазом – второго он давно лишился, видимо, в одном из многочисленных своих сражений. Увидев Михайлу, он засмеялся и выпалил с ненавистью:

– Ну что, гнида, вздернешь нас так же на воротах, как Матюшу?

– Не воевода я, ты ошибся, – снимая с плеч плащ и отдавая его ратнику, ответил Михайло, – да и сдохнуть тут тебе я не дам. Сам государь тебя приказал в Москву доставить.

– В Москву! Государь! Честь-то какая! – оскалившись гнилыми зубами, прошипел Барбоша. – Поглазеть решил! Так пусть он ногайского хана в жопу поцелует сперва! Сколь крови из-за него пролил! Твари вы…

– Поднимите его, – велел Михайло, и пока ратники ставили Барбошу на колени, он все говорил:

– Не поможет это вам. Не поможет! Меня казните, казачки нового атамана выберут и продолжат резать вас до скончания веков. Не царь, а гнида ногайская! Ничего! Деды его дань бусурманам платили, и он станет…

Михайло вдруг вынул из-за пояса нож, схватил Барбошу за волосы и одним махом отрезал ему ухо. Атаман взвыл, обливаясь кровью, связанные казаки сурово и осуждающе глядели на Михайлу. Бросив к ногам Барбоши его отрезанное ухо, Михайло убрал нож и приказал:

– Рану ему перевяжите. И заткните рот…

Вся Самара вышла поглядеть на схваченного атамана. Люди боялись его, как зверя, не подходили близко, удерживали любопытных детишек, что лезли вперед, дабы увидеть вживую того, кем родители так долго пугали их по ночам. Окровавленного, едва перебирающего ногами, Барбошу швырнули к крыльцу, на котором стоял воевода. Атаман поднялся на колени, с ненавистью взглянул на него. Засекин не сказал ему ни слова, велел лишь бросить пленников в застенок и ушел обратно в свой терем. Поодаль завыли бабы над телами убитых в сечи ратников…

А вечером было застолье. Довольные дьяки и ратники пели песни, вздымали кубки и чарки во славу государя, тискали плечи Михайлы, который сидел за столом опустошенный, отрешенный от всего. Засекин поглядывал на него, силясь понять, отчего Михайло, победивший наконец ненавистного Барбошу, так невесел. Устал? Или же хоть немного тосковал от скорой разлуки с Марфой?

– В Москву я уже отписал, доложил, что атаман пойман. Небось награда там тебя ждет. Сколь ты дома не был? Уж больше года? – спрашивал его воевода. Михайло кивал, натягивая улыбку.

– Когда намерен выступать?

– А хоть завтра. И чем быстрее, тем лучше, – ответил Михайло, отпивая из чаши квас. Засекин кивал.

– Часть людей здесь останется. Ну я сам отберу, кого, – говорил Засекин, бросая на Михайлу короткие взгляды. – Может, дашь молодцам отдохнуть? Дело великое содеяли. Отоспитесь, через несколько дней выступайте.

– В Москве отоспимся. Ты с утра отбери, кого надо, Григорий Осипович. Днем выступаем.

– Ну как знаешь, – пожал плечами Засекин. Ему не было дела, останется Михайло еще здесь или же уедет тотчас, – дружбы меж ними не возникло. Что-то отталкивало воеводу от этого порой грубоватого, самонадеянного ратника, безродного, смеющего с ним, потомком Ярославских Рюриковичей, говорить как с равным. Да и по-человечески он жалел влюбившуюся в Михайлу без памяти несчастную Марфу. Но вмешиваться ни во что он не собирался.

Уже после застолья, когда Михайло, уставший, добрел до своего жилища и стал стягивать с ног пыльные сапоги, ворвалась Марфа. Она так и застыла в дверях, простоволосая, с полными слез глазами.

– Завтра? Ты уходишь завтра? – спросила она, изо всех сил сдерживая рыдания. Вскинув исподлобья на нее короткий взгляд, Михайло просто кивнул. Он не глядел на Марфу, но чувствовал, как она разом вся сникла, как бессильно опустились ее руки.

– Ничего не скажешь мне на дорожку? – наконец выговорила Марфа, кусая прыгающие губы. Помолчав, Михайло ответил тихо:

– Будь счастлива. И не поминай лихом.

Она прикрыла рот ладонью, словно боялась закричать, отступила на несколько шагов, помотала головой, всхлипнула, закрыла руками лицо. Михайло так и сидел на краю лежанки, отвернувшись. Вдруг, уже не плача, Марфа выпрямила свой гордый стан, взглянула с усмешкой на него своими опухшими от слез глазами и выдавила из себя:

– Я желаю тебе смерти.

И, толкнув дверь, выбежала прочь из жилища…

Утром, когда Михайло с частью отряда снаряжался в дорогу, она так и не появилась, хотя большая часть города вышла поглазеть, как увозят схваченного атамана Барбошу. Михайло попрощался с гарнизоном, пожал напоследок руку Засекину (видел, что тот притворяется, выказывая доброе расположение) и с тем покинул Самару. Он торопился, еще опасаясь того, что атамана попробуют отбить его соратники. Впереди был долгий путь…

* * *

Летом 1588 года в Москву неожиданно прибыл сам патриарх Константинопольский Иеремия. Благо подготовиться успели и в Смоленске, куда изначально прибыл владыка, и в Москве, где за несколько миль до города патриарший поезд встречала толпа архиереев с иконами, крестами и хором. Горожане так же высыпали встречать патриарха, заполонив все обочины дороги, по коей ехал патриарх. Были среди этого люда и Алексашка с племянником Матвеем.

– Гляди! Гляди! Возок его! Возок! – восторженно кричал Матвей, вставая на цыпочки.

– Не лезь токмо вперед, затопчут! – сквозь шум толпы крикнул в затылок племяннику Алексашка.

Государь Феодор с нетерпением ждал Иеремию. В покоях его сидели Ирина и Борис, сам царь ходил взволнованно взад-вперед, спрашивал, готово ли все для торжественной службы и обеда в Золотой палате.

– Будь покоен, государь, мы обо всем позаботились, – уверял его Борис.

– А ежели он везет нам решение собора? Ежели они благословили нас на учреждение патриаршего стола в Москве? – говорил Феодор и все глядел в окно, выходившее на пустынную Соборную площадь.

– Токмо не вздумай сам о том спрашивать, – наставляла Ирина, – блюди честь!

– Сам должен заговорить, –