Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

– А вон там чего? – указал Васюта на небольшое скопление людей поодаль. Подошли ближе. Там люди слушали какого-то полуголого старца, оборванного и грязного, который, воздев переломанные пальцы к небу, вещал своим высоким голосом:

– …и кара та, коей Господь подвергает нас, отобрав хлеб у люда лишь потому, что дозволяем неправедной власти обладать нами! Вымирает народ русский! И вымрет, покуда Годуновы будут считать себя нашими царями!

– За такие речи болтаться ему рядом с казаками на виселице, – съязвил Васюта.

– Тише ты, дай послушать! – шикнул на него Никодим.

Юродивый еще что-то выкрикивал, но слов было не разобрать, толпа зашумела, бросилась по сторонам, как тараканы, – с другой стороны улицы выезжали трое закованных в броню всадников. Кони их, медленно ступая, месили уличную грязь. Один из всадников, перевалившись в седле, стеганул плетью по голове первого попавшегося мужика. Люди рассеялись, юродивый исчез, словно и не было его. Всадники, звеня сбруей и гремя болтающимися у поясов саблями, проезжали мимо остановившихся Архипа, Никодима и Васюты, недобро покосились на них из-под низко надвинутых шлемов, но ничего не сказали, проехали дальше.

– Пойдемте уже, а, – прошептал жалобно Васюта. Архип обернулся вослед уезжающим всадникам, будто от какого-то наваждения. И всадник один, отделившись от своих, остановился, тоже обернулся к нему. Лица его было не разглядеть – и все же чего он так уставился?

– Пойдем! – торопил Архипа Никодим и за рукав утягивал его прочь. По Никитской улице прошли под башней Царь-города, молча, не озираясь по сторонам. Помнили, как сами строили тут, а теперь, когда белокаменная стена уже протянулась от Водовзводной башни Кремля до угловой Китайгородской стены[7], мастер Федор Конь распустил часть работников – их нечем было кормить. Потому Никодим, Архип и Васюта вынуждены были бродить по Москве и искать работу для пропитания. Благо подвернулось дело – по государеву приказу возводили церковь Василия Блаженного как пристройку к Покровскому храму. Укладывая камень, Архип своими глазами наблюдал, как создавались эти великолепные разноцветные маковки на главах храма. Они, наверное, должны были олицетворять невиданную красоту рая, но то, что Архип видел на улицах наводненного бродягами и лихими людьми голодного города, мало походило на рай.

За Кисловской слободой был кабак, темное приземистое здание, обнесенное обветшалым забором. Из раскрытых ворот доносились вопли и песни упившихся людей. На дворе уже лежало в грязи несколько тел, и было неясно, мертвы они или спят, перебрав браги. Поодаль два мужика, едва стоя на ногах, пытались драться, но вынуждены были обнимать друг друга, дабы не упасть.

– Эх, душа лихая, благо пропить есть чего, – проговорил Никодим в предвкушении, поднимаясь по скрипучему крыльцу. Архип и Васюта, оглядываясь по сторонам, следовали за ним. Только открылась дверь, тут же объяли их шум и дьявольские крики, тяжелый запах бражного духа, чеснока и немытых тел. Целовальник, высокий суровый мужик с бритой головой, стоял за прилавком, зорко следя за происходящим вокруг. Изба же была переполнена, не продохнуть. Никодим, распихивая всех, кто стоял на его пути, подошел к прилавку, из-за щеки вынул серебряную полушку и молвил:

– Не скупись, хозяин! Вдоволь пришли напиться!

– Зачем он нас сюда потащил? – пробурчал Архип.

– Куда еще идти, – пожал плечами Васюта, силясь скрыть свою робость. Никодим тем временем направился к столу, по-хозяйски спихнул на пол спящего на лавке мужика и сел сам. Тот гулко и громко ударился головой, застонал, силился подняться, но так и уснул на полу. Архип и Васюта сели к Никодиму. Светловолосый мальчик, стриженный под горшок, помощник целовальника, поднес им оловянные штофы с крепким пивом, блюдо с пареной репой и рубленой редькой. Все трое перекрестились, жадно начали есть руками.

– В свое время тут можно было такие щи вкусные отведать! Эх, – проговорил Никодим и сделал приличный глоток, будто с досады. Сидели молча, каждый думал о своем. Васюта пил наравне с Никодимом, не желая ему уступать, и быстро охмелел.

Тут один мужик, пьяный, растрепанный, влез на соседний стол и хрипло закричал над головами гуляющих:

– Здоровья и долгая лета князю Ивану Петровичу Шуйскому!

Кто-то восторженно завопил в ответ, кто-то начал браниться, но мужика тут же за ноги стащили вниз, началась какая-то возня – видимо, его выталкивали к дверям, и он, уже расплескав пойло, надрываясь, продолжал кричать, бил кулаком себя в грудь:

– Мы… с князем… Псков защищали! Псков! А вы его так! Вы его так!

Скрипнула дверь, мужика выволокли во двор, и гулянье продолжилось.

– Любит народ князя Шуйского. Не простят его гибели Годунову, – отставляя опорожненный штоф, проговорил Никодим.

– Не нашего ума дело. Да и разве ж погиб он? – пробурчал Архип. Он лишь пригубливал густое горькое пиво. Васюта, оголодавший, уже осоловел окончательно и дремал, подперев подбородок рукой. Никодим же пил жадно, захлебываясь, словно пытался утопить себя этим пойлом, и все наглее смотрели его черные маслянистые глаза, все более смелые речи извергал его наполовину беззубый рот:

– Кто знает, может, юродивый на площади был прав. Голод нам Бориска устроил. Ведает, змий, что на улицах про него болтают. Видал, сколько стражи повсюду? Боится народного гнева, вот и решил нас всех заморить… Пей, Васюта! Темные времена…

– От этих воплей жить легче не станет, – раздраженно возражал Архип. Мальчонка принес вареную рыбу и еще штоф пива. Рыба была худой, от нее дурно пахло, но Никодим ел ее жадно, разрывая руками.

– Тухлая ведь, – сказал Архип.

– Легче жить не станет. Это ты прав, – жуя и чавкая, говорил Никодим, кусочки рыбы застряли в его лохматой бороде. Он вдруг улыбнулся, поманил Архипа блестящим от жира пальцем, дабы тот наклонился поближе: – Знаешь, когда станет? А когда истинный государь сядет на трон! Малолетний сын покойного государя, царевич Димитрий… Коего Годунов в страхе выслал прочь из Москвы!

– Что ты болтаешь? – отстранился Архип.

– Он сын государя Иоанна! – выкрикнул вдруг Никодим. – Он выметет прочь Годуновых, и все будет иначе! Все!

Он все говорил и говорил: о слабоумном царе, о случившемся два года назад бунте, в коем желал поучаствовать, ругал Федора Коня, который якобы запретил ему, Никодиму, идти убивать Годуновых. Архип видел, что люди начали оборачиваться к ним, видел, что целовальник куда-то исчез, оставив помощника-мальчонку за прилавком. Уже привычный уху шум кабака будто начал стихать. Повинуясь своему чутью, Архип придвинул поближе котомку с пожитками, меж ног под стол поставил свою завернутую в рогожу саблю.

– Замолчи! – сказал