Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

последний раз, когда прибыл спросить о его здоровье накануне убийства. Старец Иона тогда отворотил лицо и ничего не ответил. И Туренин ненароком подумал о том, что князь Иван Петрович Шуйский, народный герой и спаситель Пскова, уже мертв, ничего от него не осталось, и стоит ли брать грех на душу? Увидел бы его Борис таким – может, и передумал бы убивать своего поверженного врага, лишенного всякой жизненной силы. Но ослушаться было нельзя, и Туренин отдал приказ своим людям – закрыть заслон в печи кельи, когда старца в ней не будет, наглухо забить окна и, когда он вернется в келью, запереть дверь (ключ любезно отдал сам игумен).

Вспоминался князь и мертвым. Когда всполошенная братия, гомоня, задыхаясь от дыма, что заполнил все переходы, добралась до кельи старца и отворила дверь, он уже был мертв. Его вынесли, начали обливать водой, лить ее в отверстый, полный пены рот, но было поздно. Туренин, что прибежал вместе со всеми, видел легендарного князя лежащим на полу, посиневшим, с выпученными, налитыми кровью глазами и вывалившимся изо рта языком. Узрев его мертвым, Туренин почувствовал облегчение тогда – ссылка его в далекую Кириллову обитель наконец окончена. А теперь, уезжая в Москву, он с содроганием вспоминал страшный, искаженный мукой лик Ивана Петровича Шуйского.

Князя оплакивала вся держава. О смерти его говорили в крестьянских избах и на рынках, в боярских хоромах и церковных обителях. Так и Михайло, вернувшись домой со службы, увидал Анну, что рыдала, спрятав лицо в ладонях. Алексашка напился и спал на печи, отвернувшись к стене. Архип, сидя за столом, мрачно взглянул на Михайлу и сказал:

– Нет больше князя нашего…

Михайло, конечно, вспоминал Псков, вспоминал величавого князя, что одним видом своим воодушевлял всех бойцов перед битвой с поляками, вспоминал, как князь ходил, наблюдая за строящимися укреплениями и один раз даже похлопал Михайлу по плечу, хваля строителей за работу. Дабы не показывать никому своих чувств, Михайло ушел распрягать коня во двор и там дал волю слезам, уткнувшись лицом в теплую шею жеребца…

Князя жалели, о нем плакали и сокрушались. И все больше ненавидели Бориса – люто, жгуче (повсюду молвили, что Годунов и есть убийца). И теперь, после смерти Ивана Петровича Шуйского, ему уже никогда не спасти было свое доброе имя. И возможно, именно эта смерть отчасти стала предтечей тех грозных и страшных событий, что ждали не только Годуновых, но и всю Россию через полтора десятка лет…

Тогда же пострижена была в Подсосенском монастыре княгиня Мария Владимировна. Участь свою она приняла смиренно, приказ государя, который ей зачитывал посланник Годуновых, она едва слушала. Он что-то читал о высочайшей воле государя и его вечной заботе о дорогой сестре, о том, что царь продолжит содержать княгиню и дочерь ее и что жалует княгине в вечное владение село Лежнево и окрестные деревни и земли.

– Мамо, это наш новый дом, да? – спрашивала дочь Евдокия, впервые заходя в их келью, ухоженную, богато обставленную. Но вместо ответа Мария Владимировна, а ныне инокиня Марфа, упала на колени и разрыдалась, схватив дочь в крепкие объятия.

– Ты чего, мамо? Мне здесь нравится! Лучше, чем в том, первом нашем доме, да, мамо? – хлопая длинными ресницами, вопрошала белокурая девочка, по-детски радуясь очередным переменам и не осознавая даже, почему мать, любившая всегда цветастые платья, облачена теперь в черное…

Но это было не последнее испытание несчастной Марии Владимировны. Через несколько месяцев болезненная Евдокия умерла в келье матери, не пережив обычной огневицы. В день похорон Мария уже ничего не видела и не осознавала, настолько оглушена, уничтожена она была этой последней утратой. Превратившаяся от горя за считаные дни в старуху, она глядела в пустоту, куда-то сквозь стену, и говорила тихо, шевеля лишь одними губами: «Будьте вы все прокляты. Будьте вы все прокляты». А перед ней в маленьком гробу лежала белокурая девочка, последний потомок оборвавшегося рода Старицких князей.

После смерти Евдокии вновь ползли среди люда зловещие слухи о том, что Борис отравил дитя, и множили, множили народную ненависть к Годуновым. И остановить это уже никто был не в силах – ни государь, ни могущественный Борис Годунов…

16 глава

Иеремия все же не смог выдержать напора государевых посланников, и, когда к нему на подворье явились Андрей Щелкалов и Борис Годунов, ни у кого уже не возникало сомнений, что переговоры сии будут последними. Беседовали они долго, отослав всех слуг и даже толмачей (Щелкалов свободно говорил на греческом языке). Иеремия устало отвечал на требования московитов, что дело все равно не решить разом и надобно дождаться утверждения от патриаршего собора, на что Борис говорил, мол, государь готов ждать, но по протоколу необходимо составить грамоту, в коей Иеремия письменно подтвердил бы назначение Иова патриархом Московским. Иеремия поначалу опасался что-либо подписывать, но здесь себя уже проявил опытнейший Андрей Щелкалов. Наконец Иеремия согласился со всеми требованиями государя и Боярской думы.

Двадцать шестого января 1589 года в Успенском соборе проходило поставление Иова. Тесно было от множества придворных и священнослужителей, от ладана и сотен свечей густой дым клубился под сводами храма. Иеремия, в белоснежных мантии и куколе, вел службу на греческом языке. Подле него в черной рясе и с непокрытой головой смиренно стоял Иов. Феодор Иоаннович, облаченный в сверкающий золотом Большой наряд, передал в руки Иеремии панагию, кою патриарх сам надел на Иова. И когда Иеремия принял из рук государя белоснежный клобук и водрузил его на голову Иова, громогласный торжественный хор смолк, и Феодор Иоаннович произнес:

– Владыко! Моли Господа Бога и Пречистую Богородицу, Матерь Его, о нас и о нашем царстве и о всем православии нашем!

Сказав это, государь протянул Иову посох митрополита Петра, первого святителя Московского, и, как только Иов принял его в руку свою, вновь грянул хор, и Иеремия продолжил службу. Иов же медленно обернулся к столпившемуся в соборе люду, и многие невольно повалились на колени пред первым русским патриархом.

Борис стоял подле митрополичьего места и, осеняя себя крестным знамением, улыбался, уже не в силах скрыть своего торжества. Он встретился взором с Иовом, и тот, поглощенный проведением службы, улыбнулся ему одними лишь глазами. Борис кивнул ему в ответ.

После службы Иеремия и знатнейшие вельможи удостоились торжественного обеда с государем. В это время по заснеженным улицам, мимо столпившегося люда, сопровождаемый Борисом Годуновым, Иов ехал на осле, подаренном ему Иеремией, совершая древний, заведенный еще