Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

Алексашка помогал по хозяйству, воспитывал детей (хоть и видно было, что к родной дочери, Танечке, он как-то холоден), но все равно в своей семье ощущал себя чужим – это чувствовалось. Особенно замыкался он, когда домой приезжал Михайло. Они даже не говорили меж собой. Их взаимная неприязнь отравляла домашний уют.

Как-то Архип заговорил с Анной, мол, Алексашка неприкаянный словно, может, его женить снова? Анна только отмахивалась:

– Не вздумай о том с ним говорить! Он жену свою покойную до сих пор любит и слышать ничего не хочет…

Нелюдимый Алексашка замкнулся еще больше после смерти Ивана Петровича Шуйского. Архип старался не донимать его лишний раз, но увидел как-то Алексашку, сидевшего в одиночестве на крыльце, не удержался и вышел к нему.

Снег дотаивал под теплом весеннего солнца, но лес, окружавший деревню, стоял стылый, еще храня в себе дыхание зимы. Зябко поежившись и натянув на плечи легкий овчинный тулуп, Архип сел подле сына.

– Молчание не всегда к месту, – проговорил Архип. – Мы все же семья твоя, хоть судьба и разлучила нас на долгие годы. Чего кручинишься?

Алексашка усмехнулся, глядя куда-то впереди себя, но ничего не отвечал.

– С Михайлой отчего друг на друга волками глядите? Анне от того тревожно, – продолжал Архип. Алексашка, не оборачиваясь к нему, отвечал:

– Михайло на меня волком глядел, еще когда холопом у князя моего служил. Завидовал, может? А теперь немудрено, отчего он глядит. Нахлебник я. Рот лишний. Все потерял, теперь тут, ни пришей ни пристегни…

– Ты последний кусок детям отдавал в голодную зиму. И по хозяйству первый помощник. Может, и второй отец для отроков. Какой же ты нахлебник?

– У него своя правда!

– А ты его за что невзлюбил?

Алексашка молчал, по-прежнему глядя куда-то вдаль.

– Все сказанное здесь меж нами останется, – заверил его Архип.

– Думается мне, не за просто так он деревню получил. И ныне служит Годуновым. А еще, думается мне, из-за него меня изувечили в застенке. Знали будто, о чем пытать. Стало быть, из-за него князь мой сослан неведомо куда. И, стало быть, из-за него я и земли своей лишился. Я порой из-за мысли сей спать не могу…

Алексашка застонал, впившись пальцами в свое лицо. Архип, сведя брови, слушал.

– Я под пыткой все выдал. Не сдюжил. Из-за этого и отец Татьяны моей на плаху пошел. Из-за этого господин мой в яме чахнет. Ох, лучше бы я помер там!

– Не казни себя! Под пыткой чего только не скажешь. Не все живыми из застенка выходят. А ты живой! Радуйся! Дочерь свою видишь…

– Тяжко мне, бать, – с тяжелым вздохом произнес Алексашка, – не было семьи у меня никогда. С детства я подле Шуйских рос. И за то им вечно благодарен буду, хоть и всякое было. И нет мне покоя, что я тут, на крыльце с тобой говорю, живой и здоровый. А князь мой…

– Князю не поможешь. Но братья его уже в Москве. Простил их государь.

Архип придвинулся к нему ближе, обнял за плечо, похлопал по спине.

– Сам ведаю, что такое, когда душа не на месте. И ежели чуешь, что долг есть пред ними, иди в Москву. Явись пред князем Василием Ивановичем Шуйским да поведай о том, как предан им до сих пор. А там, глядишь, изменится чего…

Алексашка взглянул на Архипа жалостно, глаза его наполнились слезами, словно услышал он то, что хотел услышать.

– А как же Аннушка?..

– Чай, не одна она тут. Сыновья взрослые. Я еще полон сил. Выдюжим. О нас не кручинься! Горестно мне, что дочерь свою любовью обделил, но не одна она, с родней. Чем чахнуть тута и с Михайлой волками друг на друга глядеть, сделай, что должен. Ежели что, всегда можешь вернуться…

– Я не вернусь, бать… Не смогу…

Архип покачал головой понимающе, отвернулся, утер скупую слезу. Алексашка обнял его, уткнулся лицом в отцово плечо. Анна хотела было выйти на крыльцо, но, увидев брата и отца, сидящих в обнимку, попятилась и тихо прикрыла дверь, дабы не мешать. Матвею, что порывался было выйти во двор, сказала:

– Обожди пока! Тута сиди!

– Глядишь, может, и встретимся еще, – проговорил Архип дрогнувшим голосом, – тебя увидал, наставление матери твоей выполнил, теперь спокойно и помирать можно. А ты живи. По правде своей живи. И делай, что должен.

Они разомкнули объятия, утирая слезы.

– Ты токмо Михайлу дождись. Дабы он тебя в Москву отвез. По дорогам беглых ловят, – советовал Архип, – а о решении своем Анне сегодня скажи. Может, отревется к уходу твоему.

– Пойдем в дом, бать. Зябко, – поднимаясь, сказал Алексашка.

– Поди, я еще посижу маленько, – кутаясь в тулуп, ответил Архип. Он окинул взглядом лес, за коим уже спряталось солнце. Темнело, снова становилось морозно.

– Сынок! – позвал он, когда услышал скрип открывшейся двери.

– Чего, бать?

– Ты прости, что не оставил тебе ничего после себя. Ни серебра, ни земли… Такова жизнь была! – не оборачиваясь, говорил Архип. – И то моя вина, сынок. Что нечего дать тебе…

– Ты уже дал. И за слова твои всю жизнь тебе благодарным буду, как бы судьба моя ни сложилась. Сам бы я не решился, – донеслось до него, затем, скрипнув, тихо закрылась дверь. Оставшись один, Архип глядел на темнеющий небосвод. И наверху, во тьме, ярко-ярко зажглась, заморгала одна-единственная звезда. Посидев еще немного, Архип поднялся и, закашляв, тоже направился в хату. У двери остановился, поднял голову и сказал той самой звезде:

– Уж присмотри за ним, сбереги, Белянушка. Твое наставление я выполнил. Исполни и ты мое!

17 глава

В начале лета в семье Бориса Годунова и его супруги Марии Григорьевны родился сын Федор. Несколько дней по всей Москве растекался радостный колокольный перезвон, будто появился на свет долгожданный наследник престола (подумал ли в те дни об этом хоть раз сам Борис?). Впрочем, это не первый сын Бориса – два года назад в его семье родился мальчик, названный Иваном. Но безмерно набожный Борис в крещенские морозы отправился вместе с ним на службу в собор Василия Блаженного, после чего ребенок простудился и вскоре умер. Борис с удивительной стойкостью пережил утрату, поддерживал во всем супругу свою, и теперь, когда вновь родился сын, Годунов не скрывал своего счастья, считал, что рождение Федора есть благодать, посланная Господом в утешение родителям, похоронившим свое дитя.

И с Борисом торжествовала вся Москва, утопая