Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

от безнаказанности, воины шведского короля вошли в самую северную обитель Руси – Печенгский монастырь, где жили мирные монахи, занимавшиеся лишь рыбным промыслом. Они охотились на беззащитных иноков, словно на зверей, резали их, будто скот. Игумена, старца Гурия, выволокли во двор и избивали до тех пор, пока несчастный, обливаясь кровью, не отдал Богу душу. Покончив с братией, они унесли все что смогли, саму обитель подожгли.

Когда на заседании думы Борис Годунов доложил об этом царю и боярам, сил держаться уже не было. Бояре вскакивали с мест, кричали, разрывая тугие вороты кафтанов на вздувшихся от гнева шеях. Иов, преисполненный глубокой скорбью, молчал – глава Русской церкви никак не смог защитить чад своих…

Царь Феодор сидел, крепко схватив пальцами подлокотники трона, и в глазах его тлела злоба, и вновь Борис увидел взгляд Иоанна, коего сейчас он и ждал. Наконец царь поднялся, и бояре замолчали, ожидая его слова. Феодор обвел палату тяжелым взглядом своим и произнес:

– Невозможно оставить без ответа столь вопиющее преступление. Господь свидетель – мы хотели мирного исхода, но шведский король желает крови…

Стало так тихо, что, казалось, слышен был треск свечей. Все ждали главного. И наконец оно прозвучало, притом не голосом кроткого царя Феодора, а словно глас покойного Иоанна вновь зазвучал в стенах думной палаты:

– Созвать войско!

Вновь зашумели бояре. Иов, поднявшись с места, трижды осенил себя крестом. Борис, встретившись взглядом с Феодором, удоволенно кивнул ему, хоть и по-прежнему жутко было глядеть в преисполненные гневом очи государя.

– Ну вот, снова война, – шепнул Федору Никитичу Романову сидевший подле него боярин Троекуров.

– Ничего, – задирая бороду, отвечал Федор Никитич, – швед давно нарывался. Одолеем.

Постановили собирать полки в Новгороде, о чем местному воеводе Василию Шуйскому тотчас велели доложить. О своем решении лично участвовать в походе царь объявил сперва Борису и Ирине вечером того же дня, как и делал всегда перед принятием серьезных решений. Борис согласно кивнул:

– Твое присутствие в войске укрепит наш боевой дух, государь. Завтра же надобно сообщить думе об этом. Они поддержат…

Ирина же, побледнев, будто сказано ей было о чем-то невообразимом и страшном, попыталась едва возразить, но не посмела, лишь утерла украдкой выступившие слезы. Государь же был мрачным и отрешенным, коим его видели крайне редко. Когда Борис, откланявшись, покинул покои, Ирина пала на колени подле сидящего в кресле мужа, схватила его руку, поднесла к щеке, принялась осыпать ее поцелуями.

– Я – государь, я в ответе за каждую жизнь, каждую живую душу. И после всего, что они учинили, после всех унижений, теперь еще посмели шведы напасть на нашу обитель… Как же я смогу держать ответ пред Богом, ежели останусь в стороне? – размышлял Феодор, будто оправдывая свое решение перед супругой.

– Ты же у меня такой болезненный, Господи, – зарыдав, проговорила Ирина, не отпуская его руки, будто была она в ту минуту не государыня, а обычная баба, отпускающая своего немощного мужа на войну. Феодор погладил ее по голове, поцеловал в лоб и сказал уверенно:

– С нами Господь и правда. Вскоре вернемся с победой, Иринушка…

Уже через несколько дней царский поезд, состоящий из множества возков и обозных саней, в сопровождении закованной в броню стражи выехал из Москвы на Новгородскую дорогу, по коей уже тянулись длинные вереницы ратных.

Спешил туда и Михайло. Домашние провожали его в каком-то скорбном, мрачном молчании. Матвей насупился – ему было обидно, что отец не берет в поход с собой.

– Успеешь еще навоеваться, – грубо потрепав сына по голове, сказал Михайло. Сухо поцеловался с Анной, невольно ища слезы в ее глазах. Но тщетно – Анна, в бесчисленный раз провожавшая своего мужа, была тверда, непроницаема. Девочки, Танюшка с Шурочкой, жались возле ее подола, держались поначалу, но первая сдалась Танюшка, разревелась, потянулась к Михайле. Следом за ней заплакала и Шура. Рассмеявшись, Михайло обеих взял на руки, расцеловал, отдал жене. Мельком снова глянул в ее лицо – Анна, поджав губы, отвела взор.

«Разлюбила!» – невольно подумал Михайло и криво усмехнулся. Выходя на крыльцо, потрепал по голове застывшего в сенях Васюту, тот ласково потерся об отцову руку.

Во дворе подле саней его ждали два боевых холопа, отобранных для похода из крестьян. Накинув на плечи овчинный тулуп, Архип вышел следом за Михайлой. Было морозно, снег искрился на солнце.

– Бог знает, когда вернусь, да и вернусь ли, – Михайло отчего-то с тоской оглянулся на дом, который он заполучил так недавно и толком не успел обжиться в нем из-за бесконечной службы. Вся семья высыпала на крыльцо, провожая.

– Ежели в войске оставят, так, может, и не на год уходишь, – проговорил Архип, идя подле зятя.

– Береги их тут, батя, – сказал тихо Михайло, взмывая в седло. Конь, почуяв хозяина, всхрапнул, замотал головой, едва не тронулся с места, но холоп крепко держал его под уздцы.

– Береги себя. О них не беспокойся. Броню Матвеюшке купим по весне, как ты и хотел, – ответил Архип, снизу вверх глядя на зятя. Михайло кивнул и, причмокнув, повел коня к открытым воротам. Следом двинулись холопы в санях, где уложены были оружие, брони, припасы.

– С Богом, – уже тихо, себе в бороду, проговорил Архип и перекрестил их.

* * *

Звонница Софийского собора в Великом Новгороде не стихала целыми днями – город встречал прибывающих ратных. Воевода Василий Иванович Шуйский, с песцовой шубой на плечах, стоял на высоком крыльце своего терема, глядел на переполненные людом улочки и площади. Сумев позаботиться о пропитании стоявшего в Новгороде войска и размещении людей, он оправдал доверие государя и… Бориса Годунова. К чему дано ему было воеводство в столь важном, близком к грядущей войне городе? Ему, родичу главных изменников, замученных в заточении, ему, вернувшемуся в Боярскую думу не столь давно. Вновь проверяет его Бориска? Или же оказана Василию Ивановичу великая честь после убийства Андрея, родного брата его? Этого Василий не понимал, но твердо решил для себя одно – нужно убедить Годуновых в своей преданности! Судьбы брата и Ивана Петровича Шуйского дали понять, что в открытом противостоянии нет никакого смысла. Всему свое время…

Позади князя стоял неотступно следовавший за ним всюду вооруженный слуга Александр, сын Архипов. Полгода назад он чудом нашел Василия Ивановича и прорвался к нему на подворье в Москве, когда князь выезжал из своего терема, пал на колени и просил взять к себе на службу. Он говорил, что всю свою жизнь был слугой брата князя, Андрея Ивановича, что повинен пред их