Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

Восемнадцатого января войско покидало Новгород. Над городом и закованным в лед Волховом вновь растекался несмолкаемый колокольный перезвон. Митрополит Новгородский Александр проводил службу у городских ворот, благословляя войско на ратный подвиг.

Государь Феодор Иоаннович прощался с Ириной на крыльце царского подворья – она оставалась ждать мужа в Новгороде под присмотром дяди, Дмитрия Ивановича Годунова. Супруги обнялись в последний раз, и Ирина, бледная, едва держалась, сжимала непослушные, трепещущие от плача губы, лишь бы не показать придворным своих слез. Феодору подвели коня, и он, сойдя с крыльца, вдел ногу в стремя и неожиданно для всех лихо и легко взмыл в седло, взялся за поводья. Взглянул в последний раз на супругу, улыбнулся ей и тронул коня…

Сквозь заметенные снегом луга и зимние сосновые боры, мимо скованных льдом озер и рек шла ощетиненная копьями русская конница. Широко раскинувшись по округе, на резвых низких лошаденках мерно двигались татарские воины в меховых шапках, гортанно перекрикивались меж собой. Их вел облаченный в богатую шубу царевич Маметкул, плененный когда-то Ермаком, а теперь преданно служивший русскому царю.

Под многочисленными стягами и хоругвями строем, по колено в снегу, шагали пехота и стрелецкие сотни в цветастых кафтанах. Мужики чертыхались, сбивали лед с заиндевевших бород. За пехотой тянулись многочисленные обозы с припасами, оружием, снарядами, в санях тащились пушки и пищали.

Феодор Иоаннович мужественно переносил все тяготы похода в седле наравне со всеми. Его сродный брат Федор Никитич Романов, воевода Государева полка, был все время подле него, уговаривал пересесть в возок. Лишь на третий день пути Феодор, наконец, согласился и пригласил брата поехать с ним. Государь очень любил его, как любил когда-то и дядю, Никиту Романовича, и делился с ним очень многим, в том числе своими переживаниями о том, что он так и не сможет оставить наследника. Федор Никитич утешал брата как мог.

– Слышал, твоя супруга беременна, – с легкой искренней улыбкой спросил Феодор Иоаннович. Федор Никитич, подавляя охватившую его неловкость, кивнул.

– Я буду молиться за нее. И за твое дитя, – заверил его царь, а взгляд его был до невозможности печален.

– Отдыхай, государь. Уже завтра мы доберемся до Яма, – проговорил Федор Никитич. – Укрыть тебя? Не продрог?

Откинувшись чуть назад, Феодор Иоаннович отрицательно покачал головой и, послушно прикрыв глаза, мгновенно уснул. Федор Никитич все же заботливо укрыл его медвежьей шкурой и, глядя на лобастую плешивую голову царя, мерно покачивающуюся в такт возку, на его тяжелый орлиный нос (наследство Иоанна), на седеющую жидкую бороду, испытал вдруг прилив нежности и жалости к нему, никогда не желавшему править и царствовавшему все же шестой год. Покой и семейное счастье отдал он на алтарь страны и теперь идет защищать ее, ведет за собой войско. И тут Федор Никитич с горечью осознал, что спокойствие державы столь хрупко, и возможно оно, пока живет этот несчастный государь, ибо что будет, когда он умрет? Поднимутся сторонники царевича Дмитрия, Годуновы наверняка станут защищать власть Ирины. А им, Романовым, многочисленному клану и ближайшим родственникам царя, стоять в стороне?..

Спи, государь, спи! Еще так много нужно содеять. И только жизнь твоя способна уберечь страну от смуты. Так живи, царь-инок, и моли Бога о нас, недостойных…

* * *

Ям сдался на четвертый день осады. Четыре дня окружившее его русское войско нещадно обстреливало крепость из пушек. К тому времени, как поредевший шведский гарнизон запросил переговоры, обрушились три из четырех башен, во многих местах обвалилась каменная кладка стены.

В начале осады шведский гарнизон насчитывал около пятисот воинов. Едва ли не половина из них погибла от русских ядер. И вот пушки смолкли, и остатки гарнизона вышли к государю, принимавшему их, сидя в кресле под просторным шатром. Позади гордо реяли стяги русского войска, хлопающие на холодном ветру. Подле государя были Борис Годунов, Федор Романов и Федор Мстиславский.

Шведы выглядели жалко – испуганные мощью вражеского войска, они стояли, низко клоня головы. Иные с опаской озирались вокруг, готовясь к самому худшему. Многие из них были перевязаны окровавленным тряпьем, некоторые даже не могли стоять на ногах, их поддерживали товарищи. Командир гарнизона, высокий сухощавый швед с бритым лицом и плешивой, обрамленной седыми кудрями макушкой, преклонил колено перед царем, объявил, что сдает крепость и людей на милость победителя. Он с трепетом глядел на сидевшего в кресле государя Феодора Иоанновича, облаченного в надетую поверх брони черную соболью шубу, и тут же опускал глаза, ибо не выдерживал пристального взгляда царя. В эту минуту командир гарнизона и поверить не мог, что еще недавно он шутил со своими товарищами, насмехаясь над слабым царем московитов, слабоумным, как говорят, который ни за что не осмелится вернуть утраченные его отцом земли. И вот он, «слабоумный» царь, здесь, в броне, под реющими стягами, сидит в кресле и холодно взирает на поверженных врагов своих.

Феодор Иоаннович дал знак толмачу, и когда тот подошел и наклонился к царю, то сказал ему что-то, и толмач объявил шведам:

– Государь пришел на землю свою и взял то, что ему принадлежит. Вы же можете уйти, куда пожелается. Оставьте все имущество, оно теперь принадлежит государю, оставьте оружие и ступайте. Молитесь о нашем великодушном государе.

Среди шведов смятение – никто не ожидал такого исхода. Кто-то повалился на колени, кто-то крестился, читая молитвы. Командир гарнизона же поклонился вновь и сказал:

– Ваше величество! О вашем благородстве скоро прослышит вся Европа!

В глазах его стояли слезы, ибо помнил, как отец царя, покойный Иоанн, пришел в Ливонию и всюду нещадно лил кровь – сам командир чудом уцелел тогда, избежав плена. Того же варварства ждали и от сына Иоанна, но не таков оказался «слабоумный» царь московитов.

Феодор Иоаннович же ничего не ответил ему, медленно поднялся с кресла и, сопровождаемый советниками и стражей, удалился в свой шатер.

В тот же день значительная часть гарнизона направилась в сторону шведских земель, иные, вдохновленные благородством царя, возжелали служить ему и перешли на сторону русских. Государь же, оставив в захваченном Яме стрелецкий отряд, повел войско дальше. Тогда же пришло известие об успешном штурме Копорья. Теперь надлежало подойти к Ивангороду и Нарве.

На второй день пути доложили, что Передовой полк, который вел Дмитрий Иванович Хворостинин, под Ивангородом атаковал четырехтысячный шведский корпус, посланный помешать московитам начать осаду. Не став дожидаться основного войска, Хворостинин стремительно напал и разбил шведов, захватив, кроме этого, пушки