Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

На последнем военном совете воеводы обсуждали, стоит ли принять предложение шведов или попытаться вновь взять Нарву. Долго спорили, говорили о скудном фураже, о распутице, об успехах, плодов коих можно было лишиться вмиг, и наконец решили не рисковать. Двадцать пятого февраля было подписано перемирие – России отходили предложенные Горном крепости. За это своеволие шведский фельдмаршал Горн вскоре был возвращен в Стокгольм, объявлен изменником, осужден за своевольство и казнен по личному приказу короля, не признавшего перемирие. Война продолжалась…

Вернув в лоно страны утерянные в Ливонскую войну города, опустошенный и изможденный Феодор Иоаннович победителем возвращался в Новгород. С ним вернулось и основное войско. Силами в отвоеванных городах остались командовать Иван Сабуров, Иван Годунов и Федор Мстиславский. Оставался в Ивангороде, где требовалось наличие опытных воинов, и Михайло…

Дмитрий Иванович Хворостинин, изможденный тяготами похода, вернулся в Москву окончательно ослабевшим. В терем его вносили на руках слуги. Там, придя в себя, он объявил родне, что желает оставить службу и принять постриг, ибо чувствует скорую смерть.

– Всего себя я отдал России, без остатка. Пора и мне на покой, – слабо проговорил он и перекрестился, славя Господа за дарованные ему победы.

Вскоре великий Дмитрий Иванович Хворостинин принял постриг в Троице-Сергиевой обители, где и упокоился полгода спустя. В день его похорон в лавре неустанно били колокола, печально, скорбно, провожая великого сына России в последний путь.

При возвращении царя в Москву произошло еще одно очень важное событие – по просьбе братии Соловецкого монастыря останки митрополита Филиппа, погибшего в опричные годы, из Твери, где его погребли сразу после смерти, были доставлены в Соловецкую обитель. Пока жив был Иоанн, соловецкая братия не смела и мыслить о том, дабы вернуть останки их бывшего игумена туда, где он мечтал быть похоронен. И видимо, даже к сыну Иоанна они не решились обратиться сразу, и вот теперь, по возвращении царя из похода, монахи предстали перед ним со своей просьбой и сразу получили дозволение. Уж не искупал ли таким образом он грехи своего отца? Или же уважал знаменитого святителя, коего помнил с самого детства? Так или иначе, мощи Филиппа, по преданию, обретены были нетленными, и по пути к Соловкам подле гроба его свершилось множество чудес, в том числе исцелений. Спустя двадцать два года после смерти Филиппа зарождалось всеобщее его почитание. И он наконец упокоился в Спасо-Преображенском соборе родного ему Соловецкого монастыря, как и завещал когда-то. Здесь его тело пролежит еще без малого шестьдесят лет и в итоге вернется в Москву, в тот самый город, откуда с позором изгнал его когда-то Иоанн, и упокоится там уже навсегда. Но о том времени пусть расскажут другие…

19 глава

Едва вернувшись со шведской войны в Москву, стольник Петр Никитич Шереметев не мешкая направился ко двору, где предстал перед Борисом Годуновым и преподнес ему грамоту, в коей сказано было – боярин Федор Васильевич Шереметев хранит у себя «животы»[13] опального и покойного боярина Ивана Петровича Шуйского.

– Сердце кровью обливается, что в роду нашем изменник, ибо животы изменника у себя хранил! – говорил полушепотом Петр Никитич. Он стоял спиной к свету, и обрамлявшие его голову пышные рыжеватые кудри казались кроваво-красными. Петр Никитич был крепок, высок и строен, в молодом теле его ощущалась неимоверная сила, и Борису нравилось то, как этот молодой придворный пресмыкается перед ним. К тому же Годунов сомневался до того в лояльности Шереметева – он был женат на племяннице Афанасия Нагого, подозревал в сношениях с родней жены, собравшейся всем скопом вокруг царевича Дмитрия в Угличе. Но, кажется, молодой Шереметев не такой дурак, не рискнул идти против Годуновых.

О давней вражде Петра Шереметева и его дяди, престарелого боярина Федора Васильевича Шереметева, было известно давно. Еще в годы Ливонской войны, когда Федор Васильевич находился в польском плену и присягнул Баторию (до сих пор непонятно, как покойный Иоанн сумел простить ему это), Петр Никитич ограбил имение дяди. После Петр Никитич был прилюдно унижен и бит по лицу дядей, когда царь Иоанн решил спор в пользу вернувшегося из плена Федора Васильевича.

Доподлинно было известно, что Федор Васильевич поддерживал партию Шуйских в их борьбе с Годуновыми, но никто не донес на него даже под пытками, и опала обошла его стороной. Шуйские пали, а престарелый Федор Васильевич получал воеводские назначения и сидел в думе, и Бориса это угнетало – не должен этот хитрый и скользкий старик быть у кормила власти и продолжать пользоваться почетом! И ненависть Петра Никитича к своему дяде сыграла Годунову на руку.

– Государь и государыня не забудут тебе этого и возблагодарят, – сказал Борис Петру Никитичу.

– Скоро я вновь отбуду под Нарву, служить нашему государю и бить шведов, – Шереметев выпрямил стан и расправил плечи, – до того дозволь мне лично привезти дядю сюда, дабы ответил он по заслугам и не пятнал честь нашего рода.

Борис вновь скрыл усмешку – уж не Шереметевым говорить о чести рода! Отец Петра, Никита Васильевич, был удавлен в темнице при Иоанне, ибо был заподозрен в сношениях с вражеской Литвой.

К своему счастью, Федор Васильевич Шереметев об извете против себя узнал раньше, чем за ним пришли, и, бросив все, умчался в новгородский Антониев монастырь, под защиту игумена Кирилла, коему с давних пор покровительствовал.

Опьяненный злобой и жаждой мести за все минувшие унижения от дяди, Петр Никитич с вооруженными всадниками примчался в его имение, совершенно опустевшее. Порыскав в округе, люди Петра Никитича приволокли трясущегося старика-холопа, служившего Федору Васильевичу, и тот поведал, что господина здесь нет, уехал, мол, на богомолье. Оскалившись, Петр Никитич перегнулся в седле и стеганул старика по голове ногайкой и, круто развернув коня, помчался к Антониевой обители, уводя за собой гомонящую толпу всадников…

В Москве быстро разошлись слухи о грызне в семье Шереметевых, но слишком давно было известно о вражде Петра Никитича с его дядей, посему никто и не был удивлен этим вестям. Не было это неожиданностью и для четырнадцатилетнего Федора Ивановича Шереметева, еще одного племянника опального Федора Васильевича, хоть и вести эти вызвали у него смятение, тревогу и гнев…

Федор был сыном погибшего в Ливонии Ивана Васильевича Шереметева Меньшого, коего даже не помнил. Рано он лишился и матери и потому воспитывался старшей сестрой, Еленой Ивановной. Елена же была третьей супругой царевича Ивана, после гибели коего постриглась в монастырь. Инокиня Леонида, как ее звали в постриге,