Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

глубокий хриплый вздох, повалился вместе с креслицем на бок и забился в страшной судороге. Мария не помнила, как закричала истошно, будто заживо рвали ее на части, не поняла, откуда появился один из ее братьев, Григорий, и стал держать трясущиеся ноги царевича, но даже он, широкоплечий грузный мужчина, едва справлялся с этим. Василиса хотела попридержать мальчика за голову, которой он бился о пол, но Дмитрий невольно кусал ее за руки в кровь…

Приступ падучей болезни, то стихая, то возобновляясь с прежней силой, продлился полторы страшных недели, и царице больно было глядеть на изможденного, словно истончившегося за эти дни страданий сына, который взирал на нее со слезами и жалобно звал, надеясь, что мать защитит его от недуга. Но она не могла ничего поделать, и вскоре Дмитрий, выгибаясь дугой, вновь бился в страшной судороге, закатив глаза и пуская пену. Бессильная Мария вновь звала слуг, братьев, дабы держали мальчика, дабы несли воду, пыталась сделать все, лишь бы ему хоть на мгновение стало легче, и, когда Дмитрий утихал, засыпая, еще бледный, с клоками пены в спутавшихся мокрых волосах, она утыкалась лицом в перину и неистово плакала, не в силах больше терпеть свое страшное горе.

Приступы падучей болезни начались у Дмитрия несколько лет назад, но ежели раньше они бывали редко и быстро заканчивались, то теперь хворь одолевала все чаще и чаще и приступы эти были все более тяжелыми и долгими. То, что он был еще жив, удивляло многих домочадцев, до того страшные муки испытывал отрок. Сколько он еще проживет? Достигнет ли совершеннолетия, сумеет ли оставить после себя потомство? Всего этого не ведал никто. И, сидя возле сына и держа его за руку, Мария проклинала Годуновых, царя и царицу, бояр, изгнавших ее семью в ненавистный ей Углич, и все более ненавистны были дьяк Битяговский и его семья, не дававшие Марии и ее сыну спокойной жизни, и злоба ее питалась мыслью, что это они все виноваты в хвори царевича. И сдавленный материнский плач звучал в темноте над изможденным телом мальчика:

– Почто испытываешь нас, Господи?! Почто обделил нас? Разве заслужил он того? Или же за грехи отца своего страдает? Почто, Господи?

Еще несколько дней после царевич провел в постели, обессиленный длительными припадками. И мать с кормилицей не отступали от него ни на шаг. И вскоре, едва поправившись, Дмитрий уже рвался во двор, прочь из скучных и опостылевших ему палат.

– Сперва надобно на службу пойти, Митенька, – с нежностью сказала Мария. На лице ее, опухшем от слез, появились под глазами темные мешковатые круги. Неимоверно уставшая, сейчас она была счастлива, что сын оправился от болезни. Дмитрий разочарованно вздохнул, выпятил нижнюю губу, но матери перечить не стал. Мария довольно кивнула – пущай горожане видят, что их князь жив и здоров! А то, молвят, разные слухи ходят по Угличу!

Под звон колоколов царевич в окружении родни и придворных направлялся к собору, важно вышагивая в своих остроносых красных сапожках. Грязные, облаченные в рвань юродивые и нищие кланялись мальчику до земли, славя его или жалуясь надрывно на тяжкую жизнь, а мальчик под пристальным присмотром стражников подходил к ним и вкладывал в протянутые к нему грязные, заскорузлые ладони серебряные монетки. Мария улыбнулась краем губ – ну истинный государь растет!

Дмитрий отстоял службу, как и всегда, смиренно, блюдя княжеский чин. Даже повторял шепотом молитвы и песни, крестился и кланялся в пояс, как учила матушка.

После обедни Дмитрий рвался во двор, уже невтерпеж ему было.

– Отпусти его, государыня, – поддакивала Василиса, – дружки его все дни о нем спрашивали.

– Не ответила же ты им, что он болен? – строго спросила Мария.

– Что ты, государыня, что ты? Бог с тобой! – соврала Василиса и для пущей верности осенила себя крестом.

Пригладив светлые, немного вихрастые локоны сына, Мария поцеловала его в макушку и отпустила его во двор.

– Ни на шаг от него! – велела она Василисе, и та что-то отвечала невнятное, уже спеша за кинувшимся опрометью по лестнице царевичем. Следом за ними отправилась и кормилица Орина.

Был жаркий день, и Мария велела накрыть к обеду стол в верхней горнице – туда солнце еще не добралось. По обыкновению, царица сидела во главе стола, и обедали с ней ее родичи – дядя Андрей и братья Михаил и Григорий. Отцу уже который день нездоровилось, и он не покидал своих покоев. Михаил уже был хмельной с утра, и Мария с трудом уняла свое раздражение. Ей было стыдно за брата. А он, снова и снова наливая себе вина, рассказывал об очередной ссоре с дьяком Битяговским.

– Грозится еще больше сократить содержание двора! Только попробуй, аспид, только посмей, говорю я ему, – все больше распаляясь, говорил Михаил. – И знаете, что ответил он мне? Стоит, ухмыляется, говорит, мол, ведает, что ведуны на дворе моем появляются, и все потому, что желаем мы порчей государя Феодора извести!

– А я говорил тебе, не таскай ты к себе этих старцев! – бросил раздраженно дядя Андрей, пристукнув по столу своей сухой рукой. – Беду накличешь на нас! Почто они сдались тебе?

– Ведаешь ли ты, дядя, что есть астрология? – выпучив раскрасневшиеся глаза, вопросил Михаил.

– Ведаю, что Битяговский, как есть, отпишет челобитную в Москву! Снова Бориске доложит обо всем, еще припишет чего, и шапки вмиг полетят с голов наших.

– Ежели не сами головы, – работая челюстями, поддакнул Григорий. Мария слушала обо всем с тревогой – ее и так оскорблял, угнетал запрет патриарха упоминать имя ее сына в богослужениях, словно он не царского рода, а враг хуже татарина. Теперь еще это!

Первый удар набата тут же всполошил все сидящее за столом семейство – больше от неожиданности. Тревожный, надрывный звон колокола, тихий солнечный день. И вторившие набату женские вопли внизу, во дворе…

Почуяв, как все разом обмерло внутри, Мария, не чуя пола и лестниц под ногами, бросилась вниз. И увидела во дворе то, что боялась увидеть. Царевич лежал головой на коленях воющей над ним кормилицы Орины, широко открыв удивленные глаза, поджав под себя ноги в остроносых красных сапожках. И возле него на земле кровавая лужа, и на горле из-за распахнутого ворота кафтана виднелась рана. Дворовых мальчишек, с кем играл Дмитрий, не было видно больше, а Василиса с искаженным от плача и ужаса лицом оказалась вдруг перед Марией и стала причитать: «Не уберегла, не уберегла, царица-матушка».

Мария не почувствовала, как из нее вылился страшный, истошный, нечеловеческий вопль, не