Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

– Кто в ту пору был подле царевича? – вопрошал Вылузгин.

– Мы были, – негромким, но твердым голосом отвечал мальчик, – да кормилица, да постельница. Играли мы в ножички… Как падучая на царевича пришла. И мы того… убежали.

Следователи застыли, переглянулись. О падучей болезни никто из них не ведал.

– Стало быть Василисы подле царевича не было? – спросил Шуйский, глядя пристально на Петрушку. Тот, насупившись, перевел взгляд на князя и бесстрашно ответил:

– Ее мы тогда не видали.

– А сын ее, Осип, да из Битяговских кто был ли там? – прозвучал вопрос Вылузгина.

– Нет. Токмо мы, да кормилица, да постельница…

Позже кормилица Орина, постельница и другие придворные отвечали на вопросы одинаково – царевич играл с друзьями в ножички и сам себя поколол во время падучей.

– Доднесь у царевича снова была падучая. Он царице и Василисе руки все искусал, – опустив глаза, тараторила взволнованная Орина. Шуйский пытливо приглядывался к ней – неужто ее вынудили так сказать? Как и всех, кто окружал несчастного мальчика. Неужели ими всеми чья-то невидимая рука управляла из далекой Москвы, неужто они все причастны? Василий Иванович отогнал эти навязчивые мысли, осознав главное: смерть царевича по неосторожности будет самым удобным вердиктом для Боярской думы. И самым безопасным для него, князя Шуйского. Но надлежало найти виновных в гибели дьяка Битяговского, его родных и прочих, кто пал вместе с ними в тот страшный день.

Пока следователи допрашивали многочисленных свидетелей, одного за другим, только больше убеждаясь в том, что мальчик убил себя сам, а Битяговские ни в чем не виноваты, Шуйский приказал Александру привести к нему в покои Русина Ракова, а сам остался на допросе, уже туманно слушая ответы свидетелей, уже не вглядываясь в их лица, ибо для себя он все понял. Когда явился Александр, доложив, что Раков ждет князя, Шуйский поднялся из-за стола, тяжелым, уверенным шагом направился к дверям, провожаемый склонившимися перед ним дьяками и придворными, коих еще ждал допрос.

Раков раболепно поклонился князю в пояс, как только тот вошел в покои. Алекандр, гремя кольчугой, вошел следом, закрыл за собою дверь, пристально стал глядеть на Ракова, вконец поддавшегося страху. Шуйский же медленно, величаво обошел его, опустился в кресло, вытянул ноги в коротких сапогах, украшенных каменьями, на кои тут же пал взгляд несчастного Ракова, простого приказчика, волею судьбы оказавшегося втянутым в эту ужасную историю, в игры сильнейших мира сего.

– Садись, – указал князь на скамью подле себя, и Русин грохнулся на нее подобно мешку.

– Уже многие поведали о том, что Битяговские не совершали убийства. Поведай, кто и когда подбросил к убитым в ров окровавленное оружие. Я верю, ты не станешь лгать, ибо не захочешь иметь такого врага, как я, верно? – Шуйский говорил степенно, тихо, уверенно. Раков, отирая потное чело, кивнул, ответил что-то невнятное.

– Ежели ты будешь честен со мною, то избежишь того наказания, которое последует вскоре для всех, кто устроил ту беззаконную бойню и убил государевых людей. Знай, сейчас решится твоя судьба.

Раков, едва сдержав плач и переведя дух, вцепившись пальцами в край скамьи, дабы не свалиться:

– В ночь, перед приездом вашим, вызвал меня Михаил Нагой. Видно было, что он словно в горячке. Торопился. Боялся. Велел принести мне два ножа, сам достал свой, ногайский, люди его принесли палицу, саблю. Все это обмазали кровью зарезанной доднесь курицы и велели мне подбросить Михаилу Битяговскому, его сыну Даниилу, Никитке Качалову и Осипу Волохову в ров…

– Стало быть, это он народ на смертоубийство науськивал?

– Он, княже…

– Ведаешь ли ты, что сие измена государю? Ты участвовал в покрывании изменников и татей. Пытался обмануть нас. Почто сразу не сознался? – повысив голос, вопросил грозно Шуйский, и Раков, сломленный окончательно, бросился ему в ноги, но Александр, вмиг оказавшийся рядом, отпихнул его прочь, от греха. Тот так и остался лежать на полу, закрыв голову, рыдая и причитая что-то. Шуйский, погодя, поднялся, медленно подошел к нему и сказал уже тихо:

– Я обещал тебе, что помогу. И я сдержу слово. Но тебе надобно будет повторить сии слова на допросе. Твердо и громко. Внял?

– Внял, внял, княже, – вздрагивая, всем телом и икая, произнес Раков.

И позже, когда на очную ставку с ним был вызван Михаил Нагой, Раков исполнил указание Шуйского. Михаил пробовал отпираться, принялся кричать, что это заговор, что их оклеветали, но было поздно, ему пришлось сознаться в своем преступлении. Клешнин даже не глядел на родича – сором-то какой! Заступаться за Нагих он тем более не собирался…

Уже на следующий день, когда московские посланники собирались в дорогу, к Геласию прошла царица Мария и бросилась ему в ноги со слезами:

– Владыко! Защити нас! Защити неразумных братьев моих. Грех на нас великий, но пожалей! Горе какое нас настигло! И как же теперича нам быть?

– Ты и братья твои, государыня, невинных людей погубили. Сие тяжкая вина. Не могу я заступиться за вас, ибо судьбу вашу решит патриарх и государь, – отвечал холодно и жестко Геласий, не пожелав более говорить с Марией.

С тем и уехали посланники Бориса, увозя с собою рукописные листы первого в России задокументированного уголовного расследования. Углич же был оцеплен ратными, дабы ни одна душа оттуда не исчезла – преступники должны были дождаться приговора.

А в Москве, где оплакивали несчастного царевича, внезапно вспыхнули пожары. Возгорание началось в торговых рядах в стенах Царь-города, и вскоре горело все вокруг от Чертольской улицы до Неглинной, выгорели все слободы до Тверской улицы, полыхало в Покровке и в Занеглименье, где стояли во множестве боярские хоромы. Видя столицу в черном копотном дыму, в сполохах пламени, люд шептался, мол, это все происки Годунова! Он желает отвлечь народ от страшной кончины царевича и не выпустить государя проститься с убитым братом! А Борис тем временем вновь наводнил город ратными – они помогали тушить пожары, тут и там ловили поджигателей и лихих людей, слетевшихся на объятую бедствием столицу, словно коршуны. Уже вскоре схваченных жестоко пытали, и было объявлено, что подбивали их на преступление именно Нагие и их родичи. И вовремя.

Второго июня в Думной палате перед государем, патриархом, Священным собором и Боярской думой Геласий доложил о показаниях Русина Ракова против Нагих и о том, как царица Мария просила заступничества для своей родни. После дьяк Щелкалов прочел полный текст дела. Шуйский, по сути, защитивший честь Годуновых, смиренно и тихо сидел на своем месте, опершись обеими руками о навершие резного посоха из