Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

со свеями воевал, много думал, – прозвучал вдруг голос Михайлы, – думал о жизни своей. Вспоминал Бугровое, отчий дом, что литвины сожгли. Как холопом был, вспоминаю часто. Аж липким потом покрываюсь, как вспоминаю все это. Последние годы…

– Ты к чему о том, Миша? – спросил осторожно Архип.

– Устал я, батя! Думал, кончится война, вернусь домой, долой службу. Сыновья вон какие выросли! Смена моя! Теперь им.

– А ты что же? На печи лежать?

– Семья, бать. – Михайло вдруг обернулся к тестю, и сердце Архипа дрогнуло – он впервые видел зятя таким открытым, живым… настоящим. Словно снялась ветхая, закостенелая личина, и обнажилось лицо человека уставшего, жаждущего любви и умиротворения.

– Я понимаю тебя, – погодя, ответил Архип, глядя в глаза Михайле, темные и жалостливые, как у умирающей лошади.

– Не понимаешь. – Михайло отвернулся, тряхнул полуседой головой и, подняв глаза, злобно, тяжело уставился перед собой. – У вас с Белянкой, царствие ей небесное, иначе все было! Много зла я содеял. И Анна настрадалась от меня. Когда уезжал на войну, видел, что разлюбила. Что не мил я ей боле. Тогда и подумал: и пусть. Обида на нее даже точить сердце начала. А время прошло, понял, что нет человека мне роднее. Что сам виновен во многом. Такая злость непомерная меня обуяла! На самого себя… И теперь редкая ночь проходит, дабы я лица ее не увидал перед собой. Ныне поздно, наверное, менять что. Скажи, батя?

– Отчего ж поздно, – погодя, отвечал Архип, – коли ратную службу решил оставить, глядишь, получится чего! Скоро сыновей женить надобно! С тем не тяните… Да и я вам мешать не стану. Хотел в обитель уйти, постриг принять. Лучше так, чем на печи лежать, на глазах родичей мхом покрываться! Может, там от меня больше пользы будет. Да и у самого ран много на душе. Иного исхода, дабы их перебороть, не вижу для себя. Вот так вот, сынок!

Поднявшись, Архип принялся тушить костер, затем похлопал зятя по плечу, упрекнул, что надобно спать, ибо государев смотр уж скоро. Михайло послушал его, стал укладываться на попону рядом с сыном и вдруг увидел, что Архип решил уходить.

– Куда ты, бать?

– К стрельцам, к полку, куда дружок твой меня определил. Мне, старику, сон без надобности! А там ребята молодые на страже стоят подле орудий. Сменить надобно! Спи!

Михайло внезапно почувствовал, что готов открыть то, что наболело за долгие годы, что мучило весь день, пока видел глаза Архипа, хотел покаяться за Алексашку, коего непонятно за что презирал, ненавидел, коего обрек на пытки и гибель (чудом не случившуюся), даже обернулся, привстав на локте, и окликнул тестя в спину.

– Чего тебе, сыне?

И вдруг смалодушничал, потупил глаза, молвил:

– Да нет… Ничего…

А утром с тягостным ощущением вспоминал вчерашнюю свою слабость, мол, чуть ли не впервые в своей жизни позволил кому-то открыться. Вздор! Тряхнул головой, огляделся по сторонам.

Михайло с сыном, оба в броне, стояли на смотре в строю конного полка, далее растянулись стрелецкие ряды. Михайло пытался высмотреть своего друга Лопухина, но не смог. Зато разглядел вдалеке сидящего верхом Бориса Годунова, только вместо привычных дорогих одёж на нем были броня и кольчуга. Молвили, он и будет командовать «обозом».

И вот мимо строя на атласном черном коне в серебряной сбруе и цветастой, шитой золотом и серебром попоне, медленно проезжал облаченный в броню государь со сверкающим островерхим шлемом на голове – само олицетворение обороняющейся Москвы. Царь вел коня неторопливым шагом, дабы была возможность заглянуть в лицо чуть ли не каждому воину. У кого-то в строю государь спрашивал имя, где находится дом ратника, беспокоился о его здоровье и, получив ответы, добавлял: «Я буду молиться за тебя».

Матвей во все глаза глядел на государя, еще не веря, что видит его так близко, и уже представил, что ежели царь спросит его имя, то Матвей не выдержит, растеряется и рухнет с коня. Но Феодор Иоаннович проехал мимо, бегло скользнув взглядом по лицу Матвея. Изумленный, он обернулся к отцу, у коего, казалось, на лице не дрогнул ни один мускул, только лишь он подмигнул сыну едва заметно.

Архип же, стоя среди стрельцов и пешей рати, невольно искал в царе, когда тот проезжал мимо, общие с Иоанном черты (и находил!). Нахлынули почти позабытые чувства, смутные, гадкие воспоминания застлали взор, и Архип опустил лицо, лишь бы царь не приметил его, не заговорил с ним. И нет, он не остановился, да и было видно, что сопровождавшие государя бояре торопили его. Возле Архипа какой-то пожилой ратник не выдержал, повалился на колени, стал громко славить царя и креститься на него, словно на икону. Феодор на мгновение обернулся к нему, но ничего не сказал, торопился дальше. К царю подъехал рысью Борис, тоже о чем-то начал говорить. Тогда царь спешился, его примеру последовали и остальные бояре, и тогда они все вместе начали ходить меж укреплений, разглядывали их. Какие-то старши́е поясняли, как устроена оборона обоза, и сам государь живо интересовался всем, кивал, слушая ответы старши́х и воевод. Видели прочих воевод, что руководили обороной города. Кроме Мстиславского были тут князья Трубецкой и Глинский, Федор и Александр Романовы. Замечен был и Богдан Вельский, коего Борис вернул, наконец, из ссылки, и теперь он ходил всюду возле Годунова, будто верный пес, лишенный ныне всякой величавости, тихий, невзрачный, постаревший.

– Гля-ко, чего это князь Мстиславский чернее тучи ходит? – послышалось шепотом в рядах. Архип поглядел внимательно на князя, что шел с другими придворными, сопровождая царя.

– Может, худое что приключилось? – предположил еще кто-то. Тут же командный голос Лопухина заставил говоруна замолчать – в строю должна была быть тишина.

О, честь князя Мстиславского вновь была задета Годуновым. На минувшем военном совете государь приказал ему в числе всех воевод и полку его быть «при Борисе» в обозе. Это он, он должен быть во главе обороны! Это «при нем» должен быть Борис, а не наоборот! Но накануне прихода татар князь не решился заявить о местнической обиде и ходил подле государя, стиснув зубы и задрав бороду.

А тем временем с южных земель спешил к Москве поредевший, истрепанный отряд головы Степана Колтовского, и уже была глубокая ночь, когда он достиг столицы и доложил о своем прибытии. К его удивлению, Степана вскоре привели к обозу, где стояли воеводские шатры, и приняли его лично государь, Борис Годунов и Федор Мстиславский. Черный от дорожной пыли, едва стоявший на ногах, он хотел повалиться на колени, но