Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

…А теперь, когда очнулась, то увидела кромешную тьму вокруг, и лишь тусклый свет лампадок освещал согнутую в поклоне у иконостаса фигуру Феодора. Снаружи была тишина, звенящая, и Ирина невольно подумала, что татары уже ушли. Но нет, видны отсюда огни лагеря, слышны даже разговоры ратных между собой, до того было тихо вокруг!

Ирина побоялась окликнуть мужа, встала, оправила свое одеяние, тихо подошла к Феодору сбоку, хотела огладить его плечо, но тут Феодор поднял голову, и она увидела, что вся борода и губы его были черны от крови, истекавшей из носа, и что весь ковер под ним и полы его длинной белой рубахи сплошь были в кровавых каплях. И взгляд его был иным, не живым вовсе, словно Феодор находился уже в другом мире, подле самого Бога, у коего уже множество часов вымаливал победу над басурманами. Потрясенная увиденным, Ирина все же попыталась дотронуться до мужа, и, едва протянула руку, за окном оглушительно ударила пушка, потом одна, другая, гул выстрелов нарастал, и зазвенели задрожавшие на столе кубки и блюда…

– Кто приказал? Кто? – кричал выскочивший из шатра Борис. Лагерь весь пришел в оживление, вокруг царили шум, крики, суета, ратники спешно надевали брони.

– Деда, что это? – вмиг очнувшись ото сна, прокричал Матвей, но Архип не отвечал, сам пораженный происходящим. Земля тряслась под ногами, будто грозилась разверзнуться и уничтожить всех разом.

Били одновременно со всех орудий – со стен Кремля, Царь-города, Китай-города, Симонова и Новодевичьего монастырей, и укрепленный город зловеще освещался в ночи вспышками непрерывных выстрелов.

– Узнай, что там, – приказал Богдану Вельскому Федор Мстиславский, силясь перекричать несмолкаемый грохот и шум. Он видел, что снаряды летели в темное поле, усеянное лишь трупами, и что противника там нет (поначалу все подумали, что татары предприняли ночную атаку на город). Стрельба стихла так же неожиданно, как и началась, все смолкло, и город утонул в гуще порохового дыма, проникшего даже в царские покои…

Ирина, завороженная страшным и величественным зрелищем массовой ночной стрельбы, отшатнулась наконец от окна и обернулась к мужу, ни на мгновение не прерывавшему своей молитвы, и обомлела, потеряв дар речи, – все пространство вокруг Феодора освещалось какими-то неосязаемыми, будто невидимыми лучами, и над головой его был свет, напоминающий по очертанию нимб…

– Господи, – прошептала Ирина и рухнула перед ним на колени в забытьи, словно увидела святого…

До сих пор неизвестно, почему и как началась всеобщая пальба. Есть предположение, что отвязавшийся конь убежал из русского стана и сподобил охваченных за столько дней нервным напряжением людей открыть огонь, посчитавших, что враг близко, также есть мнение, что это произошло умышленно, дабы напугать противника.

Но, так или иначе, утром татарский стан опустел. На месте лагеря остались брошенные, груженные рухлядью телеги, разбросанные всюду пожитки, по полю бродили оставленные лошади, ревели тревожно верблюды, и путь орды был усеян всем, что они теряли в спешке. Попадались трупы лошадей и тела задавленных в бегстве татар.

И так же до сих пор неясно, что сыграло ключевую роль в спешном отступлении крымцев. Ночная пальба, испугавшая ханское войско? Организованная накануне стрельбы вылазка отряда под командованием воеводы Василия Янова, что атаковал татарский лагерь посреди ночи? (Отряд, впрочем, далеко пройти не сумел, атака была отбита, и Янов со своими людьми отступил.) Может, слова русских пленников, сообщивших татарам, что на подмогу Москве идет из Корельского уезда огромное войско? (Пленники эти якобы были подосланы самим Борисом, и он таким образом повторил уловку князя Воротынского под Молодями, добившегося таким же обманом отступления Девлет-Гирея.) Так или иначе, татары после безуспешного штурма русских позиций бежали, и люди тогда воспринимали это не чем иным, как Божьим заступничеством. Царь Феодор сумел упросить Господа прогнать басурман прочь от Москвы…

Узнав об отступлении татар, Годунов и Мстиславский приказали конным полкам преследовать их, дабы успеть отбить полон и нанести врагу еще больший урон.

– Батя! Батя! – кричал Матвей, спешно надевая бронь и все отпихивал Оньку, что пытался помочь, но делал все нерасторопно и медленно. И когда Матвей взобрался в седло и погнал коня во весь опор, Оньку окликнул подошедший Архип.

– Молвят, отряд, где Михайло был, у реки Пахры бой принял. Подсоби-ка, сынок, съездим туда, – сказал сурово. Неясно откуда сумел достать и коня, и телегу – на всякий случай. С собою нес две пищали, заряженные, от беды.

А Матвей скакал, едва не запалив коня, но все же вскоре пожалел животину, сбавил ход. Он жадно оглядывал округу, ища отца всюду, где побывал враг, но наблюдал лишь потерянную или выброшенную рухлядь, мертвые тела врагов. Позже встретился Матвей с Федором Шереметевым, коего узнал по его дорогой броне, – тот гордо ехал во главе своего конного отряда и вел за собой в Москву десятка три захваченных татар. Матвей с презрением оглядел этих «грозных покорителей степей», ныне таких жалких, побитыми собаками взглядывающих на молодого русского ратника. Но среди них были и те, кто поглядел на него косо, исподлобья, с ненавистью. Матвей едва не схватился за саблю, но боевой холоп Шереметева, сам заметив это, ударил одного татарина плетью по голове:

– Шагай, бес!

Матвей же отправился догонять преследующие врага полки. Однако ему больше не пришлось сражаться в этот раз.

А тем временем отбившиеся татарские отряды были настигнуты под Тулой, Михайловом, Пронском, большая часть из них была убита или взята в плен. Хан же с основным войском, которое продолжала трепать русская конница, отбивая пленных, под Серпуховом перешел Оку и двинулся в Крым. В одном из столкновений он был даже ранен, однако сумел с остатками войска вернуться в Бахчисарай. Вскоре после возвращения от ран скончался царевич Сафа-Гирей, чудом избежавший плена при отступлении.

Татар же преследовали до Судбищ, где почти сорок лет назад небольшой отряд стрельцов отчаянно защищался от полчищ Девлет-Гирея и сумел обратить врага в бегство. Князь Мстиславский и Годунов, остановившись в Серпухове, велели войскам возвращаться, и Мстиславский тут же отправил к государю гонца с посланием, где доложил об окончательном изгнании врага в степи и, поминая уязвленное свое достоинство при распределении полков, не упомянул в грамоте Бориса Годунова. Несколькими днями позже государь жестко ответит ему, мол, князь Мстиславский, несмотря на родословные счеты, обязан родичу государя оказывать предпочтение и что «писать грамоты по-своему, против государевой грамоты, не след». Однако опаляться на князя не стал, не желая омрачать радость победы.

Собравшимся в шатре князя воеводам посланный государем стольник Иван Никитич Романов, еще совсем мальчишка,