Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

– И вы, бояре наши, крымских людей побили, языков поймали, и крымский царь отошел, услышав звук полков наших, и то сделалось Божьей милостью и промыслом боярина князя Федора Ивановича Мстиславского и конюшего Бориса Федоровича Годунова.

В одном шатре сидели Мстиславский, Годунов, князь Трубецкой, Глинский, бояре Романовы. Был тут и Богдан Вельский, наверное, только сейчас осознавший, что прощен окончательно, и он с благодарностью взглядывал на Бориса, что даровал ему второй шанс. Иван Никитич же раздал воеводам наградные золотые монеты – подарок государя.

Москва встречала победителей колокольным перезвоном и всеобщим ликованием людским. В присутствии думы и духовенства государь подозвал Годунова, пожаловал ему со своего плеча шубу, снял с себя массивную золотую цепь и надел ее на плечи Бориса, тот же Иван Никитич поднес золотой кубок, принадлежавший когда-то Дмитрию Донскому, победителю татар в Куликовской битве. Борис, ратные труды коего столь щедро были оценены государем, стоял перед ним, смиренно опустив голову, а мысли его были об одном – всем доказал! Всего добился! Теперь не будет силы при дворе большей, чем у Годуновых! Теперь никто не посмеет против пойти. Не сумеет!

Но он не ведал, что в те самые дни, когда столица праздновала победу, уже текли о нем среди народа новые мерзкие слухи, мол, Бориска сам татар навел на Москву, дабы отвлечь люд и государя от гибели царевича Дмитрия. Ныне все, что бы он ни содеял для державы, оборачивалось против него. И вновь хватали на улицах тех, кто распространял сию крамолу, и вешали их на торговых площадях, но добиться этим ничего не смогли, ибо насильно привить любовь народа никак невозможно…

И в те самые дни, когда Москва еще гудела радостным колокольным перезвоном, люди стали возвращаться в свои деревни. И едва Анна с дочерями и сыном Василием вернулась в родимый дом, прибыли Архип, Матвей и Онька и привезли с собою страшную ношу. Только увидев в телеге наспех сколоченный деревянный гроб и заметив мрачные лица отца и сына, Анна, пошатнувшись, едва не упала. Дети выбежали на крыльцо, замерли, пораженные. И Анна, мимо вернувшегося с рати сына, мимо отца, что пытался ее удержать, бросилась к телеге, взмыла в нее, схватилась за крышку гроба, столкнула ее и тут же закричала, исступленно, страшно. Хоть лицо лежащего в гробу мертвеца было разворочено сабельным ударом и изуродовано начавшимся тлением, она узнала Михайлу. То ли от увиденного, то ли от тяжелого трупного запаха, исторгшегося из гроба, Анна начала заваливаться назад, и Онька чудом успел ее подхватить. Архип поспешил закрыть гроб и бросился к дочери, что сидела без чувств на земле. Васька, бледный, дрожащей рукой протянул ей ковш с водой, дал напиться, и, очнувшись, она снова завыла, запричитала несвязное, и к ней бросились дочери, подхватив рыдания. Васька с Матвеем обнялись, и Матвей трясся в беззвучных рыданиях на плече брата.

– Увози за дом, туда. Внутрь нельзя, смердит сильно, – приказал Оньке Архип, и холоп послушно увел коня, что тащил за собой телегу с гробом Михайлы. Напуганные ревом Анны крестьяне стали подходить к ограде, мужики стягивали с голов шапки, крестились, бабы качали головами, жалея госпожу, утирали слезы…

В честь победы на крымцами царь Феодор на месте обоза, а именно там, где находилась походная церковь с Донской иконой Божьей Матери, велел основать монастырь, и назван он был в честь этой святыни – Донским, став таким образом настоящим памятником защитникам Русской земли, отстоявшим Москву.

23 глава

В сентябре в Москву из Бахчисарая прибыл русский посол в сопровождении ханских людей. Казы-Гирей, положение коего осложнилось после провального похода, втягивался в очередную пучину междоусобной борьбы потомков Девлет-Гирея и потому пытался заключить с Москвой мир. Хан наказал передать царю Феодору и Борису Годунову, о коем даже при турецком дворе «ходит великая слава», что «лихие люди» его надоумили, мол, «Москва с нами не по-старому будет». Хан просил отпустить все еще живущую при московском дворе царевну Ертуган, вдову царевича Мурада, а также всех приближенных покойного, что еще оставались в Москве, заверял, что ежели турецкий султан сместит его с ханского трона, то Казы, при поддержке царя Феодора, отойдет на берега Днепра, где организует новое государство, и присягнет на верность Москве. Взамен он просил денег, своеобразную компенсацию за многолетнее отсутствие «поминок», древней платы Крымскому ханству за мир. И тогда на первый план уже вышел опытнейший дьяк Андрей Щелкалов, который заверял государя, что торопиться не стоит, ибо многое будет зависеть от событий войны со шведами. Там же вести были удручающими – под Гдовом был разбит отряд воеводы Долгорукова, воевода даже попал в плен, после того были разорены окрестности Печенгского и Соловецкого монастырей.

Борис начал подготовку похода на Выборг, вновь собиралась большая рать.

Уходили и Матвей с Онькой. Анна, еще не смирившаяся с гибелью мужа, провожала сына с воем, не хотела отпускать. Архип удерживал и утешал дочь как мог. Матвей же торопливо оседлал своего черного молодого коня (обещанный подарок Шереметева), коего успел прозвать Вороном, и под рев матери, утешаемой сестрами и дедом Архипом, шагом выехал в открытые ворота, где уже ждал Онька. Матвей подмигнул Ваське, проезжая мимо. Тот глядел грустно снизу вверх на старшего брата, коего уже не впервой провожал на войну, и испытывал странное чувство – гордости, горечи и ревности одновременно. Васька закрывал ворота за ним, завидуя тому, каким важным в семье стал старший брат Матвей, вновь уходивший на ратный подвиг. Превосходство старшего брата над ним, тяготившее Ваську с детства, ранило его и сейчас. Через ограду он долго глядел вслед удаляющейся фигуре брата, чернеющей на фоне занесенной снегом деревни и зимнего леса.

По пути Матвей заехал на погост при местной церквушке, поклонился могиле отца, поцеловал торчавший из снега деревянный крест с лампадкой, прошептал молитву. И, уходя бить шведов, невольно думал, что едет по стопам Михайлы, возможно, доканчивать ту войну, где вначале бился отец, а ныне – сын. И неимоверная гордость, и щемящая тоска разом охватили его, и он заплакал, пряча лицо в овчинном вороте тулупа.

И, как отец когда-то, оказался он в Новгороде, где собиралось войско. Тут же по счастливой случайности встретился с дядей Александром – тот был по-прежнему при князе Шуйском, коего сразу после расследования в Угличе вновь направили первым воеводой в Новгород. Матвей и Александр долго обнимались, тиская друг друга за плечи, Александр