Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

В монастыре он сперва встретился с келарем, коему передал грамоту от Бориса о хозяйственных и строительных делах, затем, оставив Ворона у крыльца кельи, тихо вошел внутрь, отворив тяжелую тесаную дверь. В тесном жилище стояли лишь стол да топчан, в углу виднелась иконка, и подле нее на стене висел большой медный крест. Монах в черной рясе и скуфье сидел за столом, читая раскрытую пред ним книгу, вскинул тяжелый взор на вошедшего гостя. Матвей перекрестился на икону в углу, сел напротив монаха.

– Здравствуй, деда…

Анастасий прокряхтел что-то в ответ, закашлялся. Дрожащей рукой в коричневых старческих пятнах медленно и аккуратно перевернул страницу. Глядя на эти руки, на седую неаккуратную бороду, что отросла уже ниже груди, на лицо, что покрыли глубокие борозды морщин, на выцветшие старые глаза, что глядели на него из-под густых седых бровей, Матвей с болью подумал о том, как сильно сдал дед Архип в последние годы. Будто предчувствуя скорую дряхлость, он ушел в монастырь, решив принять постриг именно в этой обители, на месте коей был тот самый обоз, его последнее поле боя. Уже не в силах работать руками, отец Анастасий поначалу принялся переписывать монастырские книги, а после и этого не смог – сильно тряслись руки, перестали видеть глаза.

– Как ты?.. – тихо спросил Матвей.

– Ничего. Болит только все тело. Раны старые ноют, – отвечал хрипло отец Анастасий, – чту Священное Писание, да уж глаза подводят, букв не различаю…

Трясущимися руками придвинул гостю укрытый рушником кусок хлеба, достал откуда-то крынку с квасом – угощать внука.

– Голодный небось, – проговорил, снова опускаясь на место. – Давно у матери был?

– Зимой еще. Некогда, деда, – жуя, отвечал Матвей. – Служба! Я и ныне по службе тут! У келаря был… А что мать? Все то же каждый день. Васька с женой еще там, понесла она у него вроде как…

– Об Алексашке есть вести? – заботливо поинтересовался Анастасий. Матвей отрицательно мотнул головой, припав к крынке с квасом. Об Александре не было вестей с тех пор, как Василий Шуйский отправил его воспитывать родича, мальчика, оставшегося без отца, – княжича Михаила Скопина-Шуйского. Тогда Александр заехал и к сестре, повидав наконец родных. Это было накануне пострига Архипа. После того от него не было никаких вестей.

– Юнцу покровительствует сам князь Василий Шуйский. Большая честь, что князь оказал мне такое доверие, дозволил воспитать своего племянника, – говорил тогда Александр, очень изменившийся за минувшие годы, став каким-то отстраненным, молчаливым. Теперь Анастасий осознавал, что более никогда не увидит сына. Да и не должен был никого видеть – он принял постриг, отвергнув все мирское. Но родичи не могли отпустить его до конца, изредка, но наведывались к нему. Часто приезжала Анна с сыном Васькой, жаловалась на Матвея, что не навещает ее и не желает жениться, все говорила о мелком, о бабьем, о хозяйстве, обо всем том, что Анастасия уже не касалось и не могло касаться. Но он снисходительно молчал, чуть улыбаясь. Дочь тоже постарела, уже седая вся, во рту нет многих зубов. Время… Вот и Анастасий чувствовал, что век его на исходе.

Матвей сидел подле деда, молчал, осматривая скудное монашеское жилище. Спокойно здесь было, хорошо. И совсем не хотелось уходить. Они молчали, просто сидя друг против друга, дед и внук, и было хорошо.

– Пора тебе, Матвейка, – тихо сказал Анастасий, – не забывай матерь токмо.

Матвей и сам видел, что пора, – деду тяжко было подолгу сидеть и принимать гостей. Обниматься не стали – нельзя по-мирскому. Матвей лишь поклонился в пояс деду и тихо вышел из кельи. Анастасий заботливо укрыл рушником остатки хлеба и крынку с квасом, затем снова сел за книгу, оставшись наедине с собой, в тишине и покое, коих так давно жаждал…

24 глава

После смерти дочери у царя Феодора, казалось, иссякли последние силы. Все чаще одолевали хвори. Все чаще он старался быть вне Москвы, где-нибудь в тихой обители, подле той жизни, о коей с юности мечтал. Он уже всецело отдал власть шурину, Борису Годунову, и его доклады обычно слушал как будто рассеянно, на все соглашаясь. Устав окончательно, Феодор отдалился от двора, и единственным близким человеком, кто остался подле него, была супруга Ирина.

Казалось, смерть дочери еще более сплотила их. Ирина, ранее любившая пышные наряды, государственные приемы, в коих порой принимала участие, так же от всего и всех отстранилась, всю себя посвятив мужу. Казалось, во всем мире у них никого не осталось, кроме друг друга. И, как и всегда, Ирина всюду следовала за мужем, была рядом во время поездок по монастырям, во время приходов Бориса, советовавшегося с государем о державных делах, и когда видела, что Феодору более невмоготу слушать о войнах, о купеческих делах, о серебре, тканях, крепостях, она обнимала его, утешая, чем давала понять Борису, что ему пора покинуть государевы покои.

И очередную болезнь государеву, начавшуюся зимой 1597 года, никто не воспринял всерьез – Феодор никогда не отличался крепким здоровьем. Но ходили слухи, что государю становится все хуже, и тогда возроптали многие: как быть дальше? Только сейчас, в последние годы, стало легче жить, были мир во всей державе, и согласие, и достаток. И теперь все уйдет разом, когда не станет Феодора.

А меж тем он уже перестал приходить в себя, все тело его распухло, словно от водянки, и лекари разводили руками, не в силах ничего сделать. И когда Борис зашел, наконец, в полутемные царские покои, где государь лежал под образами на лебединой перине, утопая в подушках, конюший и великий боярин Годунов впервые, казалось, растерялся. Ирина, отстраненная, поглощенная лишь вниманием к мужу, сидела подле ложа, не отрывая взгляда от больного. Борис обошел ложе, наклонился к государю, с болью увидел, как хворь исказила его лицо, ныне одутловатое и старое, словно чужое.

– Государь, как же мы… без тебя? Заступник наш… Ведь еще столько содеять надобно, еще столько… – вымолвил Борис неожиданно для самого себя, и горло его перехватил горький ком.

– Полно, – донесся вдруг голос Ирины, холодный и тоже будто чужой, – всего себя державе, всему народу раздал. Исстрадался.

И вдруг по лицу ее будто прошла судорога, и она завыла, страшно и горько, взяла мужа за руку, поднесла к лицу. В дверях толпились слуги и еще какие-то придворные, и Ирина сквозь