Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

в державе. А следом (будто последний, решающий удар по противникам Бориса) ему пришло от английской королевы Елизаветы поздравление с принятием титула царя и великого князя всея Руси. Больше противиться восхождению Бориса на трон не было никакого смысла.

Едва договорившись с татарами, Годунов тут же распустил основное войско, коему скорее надобно было начинать работу на земле, а многочисленное московское дворянство увел в столицу, где им надлежало принять участие в окончательном заседании Земского собора. На подъезде к Москве победителей встречал сам патриарх. Иов поздравил Бориса, а после долго беседовал с ним наедине в патриарших палатах.

– Ныне все готово, и грамоту об избрании твоем на царство подписали многие. Осталось, дабы подтвердил ее силу Земский собор, – докладывал Иов устало. Растянувшаяся на полгода кампания по возведению Бориса на престол отняла у владыки много сил.

– А Гермоген? – пытливо вопросил Годунов. Иов тяжело вздохнул. Казанский архиепископ, имевший огромное влияние не только на землях своей епархии, но и во всей державе, еще на первом заседании Земского собора отказался признавать право Бориса на трон и вскоре покинул Москву. За полгода Иов так и не сумел преломить упорство Гермогена.

– Доложим, что Казанский владыка зело озабочен великими церковными потребами и земскими делами, – отвечал Иов. Борис покачал головой. Жаль, что Иов не добился влияния, подобного тому, коим обладал Гермоген. Вероятно, патриарх даже опасался его, ревнуя к власти и сану своим. Гермоген был высок, крепок, и цепкий, пронизывающий насквозь взгляд его Борис будто снова увидел пред собою. Да, не чета ему Иов! Потому, видать, патриарх и знаться лишний раз с ним не хотел. Хорошо было бы иметь такого союзника!

Но, так или иначе, близилось неотвратимое. Первого августа Земский собор, на коем кроме представителей думы было множество придворных чинов, дворян и стрелецких голов, утвердил грамоту о возведении Бориса на престол. Среди прочих подписи свои там оставили и Никита Лопухин, и Матвей Михайлов, также участвовавшие в соборе. Пришлось утвердить грамоту и вчерашним противникам Бориса. Так в своей борьбе за трон Годунов поставил жирную точку. А через месяц проходило его венчание на царство.

Таких торжеств Москва не видывала давно. На улицах города ставили столы со всевозможными угощениями: кашами, киселями, ухой, запеченными осетрами и лебедями, кабанами и косулями, калачами, блинами и пирогами; тут и там стояли огромные бочки с вином, пивом, медом. Несколько дней Борис щедро угощал люд московский.

А тем временем в переполненном народом Успенском соборе Иов совершал над Годуновым обряд помазания. Впервые русского государя венчал на царство патриарх, и по своей пышности и великолепию действо это походило на церемонии византийских кесарей.

Дмитрий Годунов, дядя Бориса, держал на алой подушке скипетр – накануне сего знаменательного дня примирился с ним Борис, удостоил великой чести преподнести одну из царских регалий; кроме того, даровал ему титул конюшего, который долгие годы до того занимал сам. И, отдавая патриарху скипетр, сиял старик, растроганный до слез таким вниманием к себе. Иов вложил скипетр в правую руку Бориса, а в левую – державу, унизанный камнями золотой шар с массивным крестом, и произнес:

– Как сие яблоко принимаешь в руке своей держать, так держи и все царства, данные тебе от Бога, соблюдая их от врагов внешних…

Ощущая всем телом тяжесть царских регалий, Борис наконец осознал, что добился всего, о чем когда-либо мечтал, и многое, очень многое содеял ради той минуты, когда вышел он, осыпаемый золотыми монетами из рук князя Мстиславского, на паперть собора, где заполнявшая до отказа Соборную площадь толпа пала пред ним на колени. Перед ним, сыном бедного безродного дворянина, а ныне – царем и великим князем всея Руси…

И в те самые дни, когда вся Москва пировала, празднуя воцарение Бориса, тихо и мирно скончался в келье Донского монастыря инок Анастасий. Будто не пожелав жить в новой, чужой для него эпохе, он ушел вместе с шестнадцатым столетием в вечность.

…Анна почувствовала неладное с ночи, когда неясная пока тревога выдернула ее из сна. Перекрестившись на иконы, в темноте начала стремительно собираться к отцу, привычно набивая котомки снедью для монахов – она приносила еду в память об убиенном муже, но на самом деле ездила в Донскую обитель лишь для того, дабы лишний раз увидеть отца. Все домашние еще спали, Танечка и Шурочка, Василий и Прошка (меж ними спал годовалый сын, рядом, в колыбели, сопела новорожденная дочь).

– Батюшка, верно, и не ведает, что правнучка родилась, – пробормотала Анна, уже представляя, как обрадует отца этой вестью, а сама все никак не могла унять охватившую ее тревогу. Собиралась тихо, дабы никого не разбудить, торопливо покормила скотину, сама запрягла лошадь в телегу. Только зачинался рассвет.

– Мать! Ты куда? – тихо окликнул ее вышедший на крыльцо Василий, еще чумной и опухший ото сна.

– К дедушке собираюсь, сынок. Ты спи! Умаялись вчера, поди…

– Чего сейчас-то? Чего вдруг?

– Надобно, сыне! Так надобно! – отвечала Анна отстраненно, мечась по двору.

– Обожди меня, оденусь, – буркнул Василий, заходя в дом.

– Сыне, не надо…

Но Василий не послушал. Успел тихо собраться, закинул лишь в рот кусок пирога мимоходом и вышел во двор, недовольный и мрачный. Причуды матери начинали ему надоедать.

Ехали молча – встревоженная Анна не могла разговаривать, а Василий злился на мать, все погонял мерно идущего коня. Сорвались ни свет ни заря!

Утренняя Москва была еще тиха, утомленная многодневным празднованием. Василий ехал через окраины, мимо пустынных слободок, где уже стояли столы с чистыми скатертями – и сегодня царь будет угощать народ! Подвозили в телегах бочки с хмельным. Стрельцы волочили за собой двух упившихся до беспамятства мужиков.

Наконец Василий вывел коня на прямую дорогу к монастырю и видел, как заволновалась Анна, едва издали показались стены и башни обители и возвышающийся над ними купол собора. И уже когда торопливо входили с котомками на подворье через низкие сводчатые ворота, донесся до них отзвук хора мужских голосов, поющего погребальный псалом, – верно, хоронили кого-то из братии, и Василий ощутил всем телом, как тревога матери передалась ему. Они стояли перед собором, из коего монахи, не прерывая пения, выносили открытый гроб. И хоть лицо облаченного в рясу мертвеца было укрыто черным полотном, Василий и Анна узнали покоившиеся на груди длани, некогда крепкие руки кузнеца и воина, а сейчас безвольные и необычайно бледные, в одной из коих был вложен большой медный крест. Не помня себя и не смея дать волю рыданиям, Анна и Василий, поддерживая друг друга,