Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

Молчали свидетели сего, растерянные, оглушенные словно. И в тишине раздался пронзительный крик Ирины:

– Увы мне, смиренной вдовице, без чад оставшейся! На кого воззрю или о ком утешусь, не имея чад твоих?

И пока хоронили государя (положили его в Архангельском соборе, рядом с отцом и братом), страна содрогалась от нестроений. Впервые такое было за семь веков – нет на Руси государя! Во всех городах народ выходил на улицы и площади, люди ругались меж собой и дрались в спорах, ревели навзрыд от отчаяния и молились, опасаясь худших времен. Стараниями Иова по всей державе было объявлено: «Царица приняла власть на малое время, покамест Бог царство оберегает от мятежей и царя даст».

Боярская дума безропотно приняла заявление Иова, осознавая, что это лишь временная мера и вскоре надобно будет самим выбирать того, кто сядет на трон (помыслить о том, дабы всецело Россией правила баба, было тогда невозможно).

В день похорон Феодора Борис пришел поддержать сестру, заодно принес заготовленную грамоту об освобождении из темниц узников, кою Ирина, как правительница государства, должна была подписать. Облаченная в траур, опухшая от слез, она содеяла все, что от нее требовалось, затем сказала Борису:

– Никакой власти мне не надобно. Долг мой – исполнить последнюю волю моего мужа. На девятый день смерти его я приму постриг в Новодевичьем монастыре.

Борис не смел ее отговаривать, а Ирина, пристально взглянув на брата, молвила:

– Мыслишь ли сам царский скипетр взять в руку свою?

Борис молчал, исподлобья глядя на сестру. Да! С того самого дня, как исчезли надежды на исцеление Феодора, он думал об этом, жаждал этого и оправдывал свое желание тем, что никто не сможет так заботиться о державе, как он. Но Ирина сама все поняла.

– Некому, кроме тебя, править державой. Ежели надобно, я содею все для того. Токмо отпусти меня в монастырь. Покоя хочу…

Конечно, Борис не мог просить Ирину назначить его своим преемником, это смерти подобно. Ни Боярская дума, ни народ не признают его государем. Надобно было содеять все так, будто сама земля выбрала Бориса своим правителем. И здесь ему пригодился верный Иов…

На следующий день, когда весть о решении царицы уйти в монастырь разлетелась по Москве, в Кремль начали стекаться толпы народа, пришедшие искать правды, и Ирина с Красного крыльца объявила собравшемуся люду:

– Хочу исполнить волю покойного царя и свое обещание о постриге. У вас есть князья и бояре, пусть они начальствуют над вами!

Народ, опасавшийся смуты, просил Ирину остаться, падали на колени, молили слезно: «Не оставляй нас, матушка!»

И с того же крыльца Иов, торжественный и суровый, по сути, принявший сейчас из рук Ирины всю власть, объявил о созыве Земского собора – пусть государя выбирает земля.

А в Боярской думе уже развернулись споры о том, кто должен занять опустевший престол. Молвили, что Богдан Вельский вновь возжелал вышней власти и собрал вокруг себя многих сторонников. Также и польский король Сигизмунд отправил в Москву послов, дабы те предложили его кандидатуру. Множество сторонников было у Федора Романова, ближайшего родича покойного государя (здесь ключевую роль сыграло могущество клана Романовых, заложенное еще покойным Никитой Романовичем Захарьиным). А тем временем самые знатные бояре, князья Рюриковой крови, что лишь по одному происхождению своему могли претендовать на престол, предпочли остаться в стороне. Это были Федор Мстиславский и Василий Шуйский. В ходе долгих споров и обсуждений выявились лишь два весомых кандидата – Федор Романов и Борис Годунов, притом последнего поддерживали патриарх (а в его лице и вся высшая духовная власть), стрелецкие полки и служившие в Москве дворянские сотни. Бояре до красноты вопили, что безродный дворянин никогда не сядет на трон, а сторонники Романовых перешли и к открытой лжи, рьяно доказывая, что перед смертью государь назвал Федора Никитича своим преемником. И напрасно бояре, что были на стороне Годуновых, говорили о том, будто царь Иоанн относился к Борису как к сыну и вверил ему перед смертью родного сына своего, царя Феодора, и что многое было содеяно в те годы благодаря Борису, сумевшему оправдать доверие покойных государей, в ответ же им звучали припоминания о гибели несчастного царевича Дмитрия, в коей до сих пор подозревали Годуновых.

Борис затравленным зверем взирал на своих противников, сидя на своем месте. Теперь они все глядят на него с презрением, не боялись в лицо выказывать ему свои недовольства и оскорбления. Более всех за Федора Никитича рвал глотку его брат Александр. И всплыл в памяти Бориса день, когда Никита Романович на смертном одре просил Бориса заботиться о его сыновьях. Ныне они – главные враги. Даже братья Шуйские, сидя на местах своих, не смели выступить против Бориса, помня, видимо, чем обернулось для них столкновение с Годуновыми. Что ж, и Романовым однажды воздастся по заслугам…

Ничем не окончилось первое заседание собора, и после него Борис, дабы усыпить бдительность недругов, уехал в Новодевичий монастырь к сестре, что уже приняла там постриг под именем Александра. Матвей был среди вооруженных дворян, что сопровождали возок боярина. Ох и тяжко было Борису в те дни, весь он как-то посерел, осунулся. Немудрено – снова по городу ходили о нем грязные слухи, обвинявшие его в отравлении царя Феодора. Припоминали и убийство царевича Дмитрия. Видать, решил Борис оградиться от вездесущей ненависти к нему вельмож и народа, разом позабывших заслуги его перед страной. Матвей злился от такой несправедливости и очень был горд собой, что в те тяжкие дни находился рядом с несчастным.

Но он не ведал, как и прочие, что это был тонкий расчет. Пока Борис молился вместе с сестрой в монастыре, распространились иные слухи – бывший правитель желает принять постриг и оставить мирскую жизнь, что вызвало у многих противников его оторопь и недоумение. Иов же тем временем сумел добиться переноса очередного заседания собора по истечении сороковин царя Феодора. За это время из дальних городов должны были съехаться воеводы, служилые дворяне и торговые люди, среди коих было множество сторонников Годунова.

В самом монастыре Борис сидел в одиночестве, молился, вспоминая о грехах своих, кои ему пришлось совершить на пути к власти, и он, до безумия боясь Божьей кары, в молитвах убеждал Господа (и в первую очередь самого себя), что все было им содеяно во благо державы.

Как всегда, Борис просто ждал, получая каждый день от верных ему людей донесения о событиях в столице.