Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

– Оставьте его все! Оставьте! Уйдите прочь!

Борис, пораженный, попятился к дверям, а Ирина прижалась щекой к безжизненной руке мужа и продолжала рыдать, горько и безутешно. Борис, выходя, выпроводил столпившихся у палаты людей и сам прикрыл дверь, оставив сестру со своим мужем наедине.

– Шлите за патриархом, – приказал кому-то. И волею судьбы именно Матвею было поручено привести патриарха во дворец. Облачившись в теплые одежды и укрыв лицо и голову шерстяным платом, он вышел в метель и темень. Снежная буря завывала над Москвой, утробно и страшно. В пелене метущего снега возвышались исполинами соборы на площади. Матвей шел, выставив руку вперед, ибо даже глаза, единственное, что не прикрывала одежда, будто секли сотни острых ножей.

Патриаршие палаты, недавно заново выстроенные Иовом, находились за Успенским собором. К владыке проводили тотчас, и Матвей предстал перед Иовом, с головы до ног облепленный снегом. Освободив лицо от плата, он доложил с поклоном, что владыку срочно призывают к государю. Не мешкая, Иов велел собираться и вскоре, облаченный в долгую шубу, спешил вниз, да так, что Матвей едва успевал за ним.

А тем временем на Варварке, в доме бояр Романовых, собрались все сыновья Никиты Романовича Захарьина (не было лишь умершего три года назад Льва Никитича и болезненного Никифора, коему уже тоже оставалось недолго).

Федор Никитич, старший, сидел во главе стола, напротив него – Михаил и Иван. Василий, недавно прибывший из дворца, где служил стольником, грел руки у изразцовой печи. Александр мерил светлицу широким неспокойным шагом.

– Ежели государь действительно умрет, ты, Федор, должен наследовать ему! Мы – братья государя, ближайшие родичи, а ты – старший средь нас! – говорил Александр, уже не силясь понизить голос.

– Саша, тише, – попросил мягко Михаил, но брат не слушал.

– Ежели нет, кому предпочитаешь отдать престол? Мстиславскому? Шуйским? Может, Борису?

Молчал Федор, нахмурив густые брови. Михаил в ожидании глядел на него, Иван же следил за вытянутыми пятью тенями, что отбрасывал свет свечей на стены низкой сводчатой палаты. Жутко!

– То не нам решать! Государь еще не умер, может, успеет назвать преемника, – возразил Михаил, уже тоже повышая голос.

– А ежели нет? – не унимался Александр. – За нами первое право!

– И с кем тягаться придется? Князь Мстиславский знатнее нас по роду!

– Нет у него такого влияния, как у его отца, никто за ним не пойдет! А у нас много сторонников!

– Борис не упустит своего. С ним тоже прикажешь тягаться? А выдюжим?

– Отец бы выдюжил, – проговорил Иван, задумчиво глядя в сторону.

– Отец завещал быть в мире с Борисом! Или вы смуты хотите? – возразил Михаил.

– Батюшки нет, – отозвался стоявший у печи Василий, и в краткой фразе его было сказано многое – главное то, что отец умер уже давно, и многое с тех пор изменилось. Борис явно видел в Федоре Никитиче своего соперника.

Рассуждали и спорили еще долго, пока не прибыл из дворца их слуга и не доложил, что к государю призвали патриарха. Тотчас решили ехать тоже, но возник новый спор: кому ехать? Боялись всякого, что могло случиться со смертью государя, потому младших решили не брать, поехали втроем – Федор, Александр и Михаил.

И перед уходом Федор Никитич, тихо ступая, прошел к супруге попрощаться. Ксения не спала, все сидела на руках с полуторагодовалым сыном Михаилом, качая его на руках, – младенец мучился животом. Взглянула с болью на вошедшего мужа, осознавая, в какой опасной борьбе собирается он участвовать. И Федор не сказал ни слова, подошел, обнял жену и сына, и Ксения затряслась в беззвучных рыданиях, уткнувшись в плечо мужа…

И пока возок Романовых мчал по темным московским улочкам к Кремлю, Федор неустанно думал о государе, о любимом сродном брате, к коему с ранних лет испытывал самые теплые чувства. Да, они братья, и царь Феодор всегда покровительствовал Романовым. Чего только стоил недавний местнический спор Федора Никитича с князем Оболенским о местах – князь Оболенский подал государю челобитную о том, что службу наравне им нести нельзя, ибо Оболенские выше Романовых, упомянув в грамоте также покойных Никиту Романовича Захарьина и его старшего брата Данилу. И государь не смолчал, ответил князю: «Данила и Никита были матери нашей братья, мне дяди, и дядь моих Данилы и Никиты давно не стало. И почто ты дядь моих мертвых Никиту с Данилой бесчестишь?», после чего решил местнический спор в пользу Федора Никитича.

И когда братья Романовы прибыли во дворец, Иов уже совершал над государем таинство елеосвящения. Он сам покрыл елеем руки и лоб находившегося в беспамятстве Феодора, затем, возложив на его голову Евангелие, прочел долгую молитву. Лишь после того Романовым было дозволено войти в покои. Получив благословение от патриарха, они обступили ложе Феодора, склонившись над ним. Ирина, что все время продолжала сидеть подле мужа, казалось, уже ничего и никого не видела. Последнее, что ей успел сказать Феодор, дабы после смерти его она удалилась в монастырь. Когда его допытывали о завещании и наследнике, он устало закрывал глаза и отвечал с усилием: «На то Божья воля». Ныне он уже ничего не говорил, лишь дышал слабо и хрипло, находясь уже больше двух дней в беспамятстве. Увидев, как хворь и скорая смерть исказили лик государя, Федор Никитич не выдержал и разрыдался, спрятав лицо в ладонях.

Иов тем временем приблизился к стоявшему в темноте покоев Борису, взглянул на него строго. Борис прочитал в его взгляде немой вопрос – кому отдать престол? И не было иного ответа для обоих – токмо вдове царя, Ирине.

Тем временем жильцам, среди коих служил Матвей, приказано было надеть под одежду кольчугу и быть при оружии. Еще не понимая, кого и от кого надобно защищать, Матвей спешил исполнить приказ, и только потом в разговорах с товарищами прояснилось, что защищать надобно царицу Ирину, законную наследницу государя. Тогда же и Никита Лопухин привел кремлевских стрельцов в боевую готовность и расставил посты вдоль Кремля…

Царь Феодор умер в ночь на восьмое января 1598 года в возрасте сорока лет. Перед смертью он будто ненадолго пришел в себя, начал что-то говорить несвязное, и к нему бросились все, кто был в палате, – надеялись услышать последнюю волю о наследнике. Но Феодор, глядя в пустоту, сквозь обращенные к нему лица, говорил с кем-то, хрипло, прерывисто, и промелькнуло одно различимое слово: «Святитель». Вскоре он глубоко вздохнул и умолк, смежив очи; прошла судорога по телу. И с тем последним вздохом окончилось