Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

святые и живоначальные Троицы и преподобного и богоносного отца нашего великого чудотворца Сергия велел слить слуга и конюший боярин Борис Федорович Годунов с своею женою Мариею и с сыном своим Феодором. А весу в сем колоколе 625 пуд». И еще до своего создания колокол получил имя – «Лебедь».

Государь же каждый день был у супруги, подолгу навещал ее, слабую после родов, сидел подле нее, когда она, плача и не веря великому счастью, держала новорожденную дочь на руках.

– Услышал Господь наши молитвы, – шептал Феодор, тоже не в силах сдержать слез. – Истинно Феодосия, Богом данная…

Крестил девочку сам патриарх, и событие это было великим праздником в Москве, и бояре сидели за государевым столом без мест, славя царя и его долгожданную наследницу.

И словно вдохновленная надеждой о спасении царского рода, воспряла духом вся держава. В Константинополе утвердили окончательно патриарший стол в Москве, что значительно повысило статус Русской церкви на международном уровне.

В Швеции тем временем умер король Юхан, и его сын Сигизмунд, король Речи Посполитой, занял место отца, но власть его, как и в Польше, была непрочной, и это позволило дьяку Щелкалову добиться двухлетнего перемирия со шведами (впрочем, небольшие стычки на границах продолжались, так что перемирие это порой нарушалось обеими сторонами, однако крупные боевые действия прекратились). Иные опасались, что польско-шведская уния, создавшая очень крупное единое государство, подтолкнет Москву к новой войне с Польшей, но Щелкалов и Годунов, тщательно следившие за событиями, были уверены, что польская знать не позволит нарушить подписанный еще в 1591 году мир с Россией, да и в долговечность этой унии они не верили, ибо истинной властью в Швеции обладал дядя Сигизмунда, принц Карл. Был еще один повод для их конфликта – Сигизмунд был католиком, в то время как в Швеции исповедовали протестантство, и Карл был ярым противником католичества. Щелкалов и Годунов стали ждать, считая, что борьба Сигизмунда с дядей подтолкнет, наконец, шведов к заключению мира на условиях России.

В далекой Сибири русские полки (а в их составе еще было немало казаков Ермака) уже почти сокрушили хана Кучума, окончательно и навсегда утерявшего власть над своим улусом, и на оставленной им остяцкой земле был построен город Березов, и уже через год после того основан был Сургут, один из будущих центров дальнейшего освоения Сибири, и город Тара, откуда вскоре русские полки выступят в поход и в последний раз сокрушат Кучума, завершив таким образом начатое Ермаком дело. После окончательной победы над Кучумом они поставят еще один город – Обдорск[17]. Забегая вперед, разгромленного, оставленного всеми Кучума будут звать на русскую службу и сам Годунов, и царевич Маметкул, но гордый степняк предпочтет службе царю свободу, за кою поплатится жизнью – он сумеет сбежать в Ногайскую Орду, где и будет вскоре убит…

Не отпускало Бориса и стремление установить господство России над Кавказом. Здесь уже давно шла упорная борьба с Тарковским шамхальством[18], начатая еще при Иоанне. Кумыки, населявшие шамхальство, терзали своими набегами отошедшую под покровительство Москвы Грузию. Кахетинский царь Александр все чаще просил государя Феодора вмешаться. И ходил на Тарки, столицу шамхальства, воевода Григорий Осипович Засекин, опустошивший кумыкские земли, однако поставленных целей он не добился и отступил с большими потерями. Теперь же к кахетинскому царю Александру были отправлены послы для планирования нового похода на Тарки, в Астрахани собирали казачье войско, снаряжались стрелецкие полки.

И вот зимой 1594 года произошло страшное – скончалась царевна Феодосия. Что стало причиной смерти годовалого младенца, неизвестно. Одно можно понять точно, насколько сильным ударом это было для несчастных родителей, как рыдала у колыбели, в коей лежало уже бездыханное тельце долгожданного ребенка, царица Ирина. Как горевал царь Феодор, приказавший в тот же день давать щедрую милостыню по обителям и церквам. И какой великий плач стоял над Москвой, когда в морозный январский день кони с заиндевевшими мордами тащили по снегу похоронные сани с установленным на них детским гробиком к Вознесенскому монастырю, где покоились женщины московского царского рода, и люди падали на колени в снег, крестились на проходивший мимо них траурный поезд. И видели идущего за гробом Бориса Годунова, что был мрачен и непроницаем, и уже шептались, мол, он уморил дитя, обвиняя его и в этой смерти. А меж тем запечатлены его слова, сказанные одному из иностранных послов, пытавшемуся попасть к нему на прием: «Ныне время у нас сетовальное, у государя нашего и государыни была дочь, и ее Божьим судом не стало, и была она мне государыня и племянница. И мне в такое время не до послов, ныне не могу на свет зреть».

И, запершись в своих палатах, сидя один в темноте, он думал и понимал, что грядет. Осознавал, что в царской семье детей больше не будет, и чьим после Феодора будет престол? Шуйских? Романовых? Тогда всему конец, всем начинаниям и свершениям. Что будет с державой? Да и готов ли он был утерять ту власть, что имел тогда? Никогда! И не осознал ли в те дни, что у него и его семьи нет иного пути, только к трону? И не потому ли с тех пор всюду: и на приемы послов, и порой даже на заседания думы, и в поездки – начал брать своего сына, готовя своего будущего преемника? Все понимал и ждал…

И дурным предзнаменованием казался произошедший весной пожар в Москве. Как и три года назад, возгорание началось в торговых рядах и с неимоверной быстротой распространилось по всему Китай-городу, и вскоре пламя от полыхавших церквей, домов и лавок уже было выше Китайгородских стен. Заполошно били колокола, люди метались и кашляли, ослепнув от дыма, как могли спасали добро. От реки в телегах тянули бочки с водой. Тушили пожар все сообща – и горожане, и холопы, и священнослужители, и стрельцы, и боярские люди. Далее Китай-города огонь не пустили, но в нем самом выгорело все до основания. Находившийся в те дни на богомолье в Пафнутьевом монастыре царь Феодор слал грамоты, дабы помогали погорельцам деньгами из государевой казны. Оттуда же Борисом были выделены средства для строительства каменных торговых рядов вместо сгоревших деревянных.

Горьки были вести и с Кавказа. Собранное, наконец, войско под командованием Андрея Хворостинина[19] вышло в поход на Тарки, оттеснило кумыков от реки Койсу, где воевода поставил острог, и, оставив в нем гарнизон из тысячи стрельцов, двинулся дальше. Тарки, не имевший значительных укреплений, был взят