Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

со взмокшей головы шлем и уселся на землю отдышаться – грудь горела огнем. И только тут он заметил, что забрызган чужой кровью, что новая броня его, коей всегда так любовался, заботливо стирая каждую пылинку, исцарапана и измята. Взявшийся словно из ниоткуда холоп Онька дал господину напиться, оглядел броню, убедившись, что цела, осмотрел коня, что чудом оказался не ранен.

А татары тем временем пытались атаковать обоз с иного фланга, прощупывая слабые стороны, но снова были отброшены. Русская конница вновь готовилась к выступлению, и Матвей, надевая шлем и взбираясь в седло, чуял, как противный, липкий страх охватывал его при мысли, что нужно будет снова ринуться в страшную кашу сражения, пахнущую потом и кровью, где придется защищаться и убивать. Лишь думы об отце помогали преодолеть ужас и мчаться вместе со всей конницей навстречу врагу с оголенной саблей. И уже здесь, неожиданно для себя, ударом сабли развалил едва ли не напополам зазевавшегося татарского всадника, схлестнулся с другим, ловко отбивая удары, что болью отдавались во всем предплечье, но все же, кажется, сумел ранить врага, а когда русская конница вновь отступала за укрепления, Матвей едва не был схвачен арканом, но повезло…

Весь день хан посылал в атаку своих воинов, для поддержания боевого духа отправлялись в бой и крымские царевичи, и после одного из столкновений в лагерь принесли тяжело раненного пулей в живот Сафа-Гирея, что пришел мстить за брата, а теперь, бледный, стонал на носилках, мотая головой от боли.

Уже близился вечер, а татары так и не сумели ни на одном из участков прорвать оборону обоза. Но и вылазки русской конницы так или иначе захлебывались и не принесли определенного успеха. Наконец, когда опустились сумерки, битва утихла. Темное поле было усеяно людскими и конскими трупами.

И уже ночью, сидя у костра, смертельно уставший, но невредимый (за исключением множества ушибов и синяков от тяжелых ударов по броне), Матвей все еще видел перед собой отверстые рты воинов, лица, русские, степные, так быстро сменяющиеся в памяти, то искаженные яростью, то преисполненные ужасом, трупы, отрубленные конечности, вывалившиеся внутренности. Вспоминал, как спас боярина в дорогой кольчатой броне, у коего убили коня, и татары уже окружали его, дабы пленить, и Матвей, не раздумывая, с разбегу грудью своего коня врезался в них, разметав, кого-то успел рубануть даже, но главное, помог боярину взобраться на круп своего коня и вынес его из круговерти сражения. Каково же было его изумление, когда спасенный им снял шлем, показав лицо, – это был боярчонок, коего Матвей встретил день назад…

И вот, когда Матвей нехотя жевал кашу у костра, мучаясь от ломоты и боли во всем теле, Онька выхаживал запаленного за день коня, что также во многих местах оказался раненым (к счастью, легко), подошел тот самый боярчонок, обнял Матвея, сказал, что должник его теперь навеки, и наконец представился:

– Федор Шереметев я. Ныне знай, что можешь обращаться за помощью ко мне, когда пожелаешь. И ежели хана прогоним, подарю тебе коня. Доброго!

Матвей растерялся, не ожидая такого исхода, а юный Шереметев все улыбался, присел у костра, начал вспоминать минувший день. И Матвей ненароком сказал про отца, попавшего в плен. Шереметев помрачнел ликом, покивал, сказал:

– Мой батька в войне со шведами погиб, еще прошлой. Иван Шереметев Меньшой, может, слыхал? Я еще мал был совсем и не помню его…

Тогда к ним подошел Архип, устало волочивший ноги и воздевший на плечо пищаль; лицо его было черно от порохового дыма.

– Ты чего там так долго, деда? – спросил Матвей обеспокоенно. Архип отмахнулся, грузно опустился подле внука. Матвей представил деда Федору Шереметеву, и Архип кивнул ему в ответ, спросив:

– Ты кого из Шереметевых сын? А, Ивана Меньшого! Под Казанью были вместе, видал его. Молоды мы еще тогда были!

Глаза Федора Шереметева заблестели, то ли от слез, то ли от радости, что перед ним сидел человек, видевший отца живым.

– Об отце твоем в народе добрая память, царствие ему небесное. Ты уж не посрами, сынок, – оттирая лицо влажным тряпьем, говорил Архип. – Честно служи державе. Ты уж прости, что учить тебя вздумал. Я жизнь прожил.

Федор попытался расспросить Архипа о тех героических днях, когда взята была Казань, но тот отвечать не стал, говорил, мол, много годов ушло.

– Да и что вспоминать… Когда татары под Москвой стоят, – сказал Архип и задумчиво поглядел на огонь. Федор покивал и сидел молча. Почему-то от старика этого исходило такое тепло и сила, по коей, лишенный отца, скучал Федор, и ему так не хотелось уходить! Но было пора, и он, поблагодарив еще раз Матвея, хотел пожать руку Архипу, но тот, опустив голову, спал, сидя у костра…

А тем временем за кремлевскими стенами, в сердце обороняющегося города, в темных покоях государева дворца творил молитву царь Феодор. Как правитель, он содеял что мог – участвовал в распределении полков, да так, дабы местничество не помешало общему делу, попытался ободрить ратников на смотре (и до сих пор перед глазами их лица, сотни, тысячи лиц в памяти, и все они там, откуда еще недавно доносились раскаты пушечных выстрелов и треск пищальной стрельбы). И теперь царь, не оставивший Москвы в ее трудный час, пришел на свое поле боя. Еще никогда его молитва не была такой истовой и страстной.

Царица Ирина весь день была подле мужа, едва он вернулся во дворец. Слуги, бледные от страха, сидели тихо по углам, у сенных девок все валилось из рук. Общее волнение охватило, конечно, и Ирину, но ее утешала мысль, что брат защитит и Москву, и государя, и ее саму. Иначе не могло быть!

Спокоен был и царь Феодор, никому не выказывал своего волнения. Дворецкий Григорий Васильевич Годунов явился к царю, доложив о положении во дворце, но не выдержал и от великого волнения заплакал. Ирина поначалу устыдилась трусости родича, но сам царь подошел к нему, огладил по плечам, утешая, и молвил уверенно и твердо:

– Не бойся! Сей же ночью поганые побегут и завтра тех поганых не будет!

Ирина, пораженная увиденным и сказанным, пристально глядела на мужа, будто заново его изучала для себя. Феодор, отпустив слуг, подошел к супруге, обнял и молвил тихо:

– И ты не бойся. Лучше спи… Спи!

И Ирина, несмотря на доносившийся в покои гром сражения, даже не поняла, как провалилась в глубокий безмятежный сон, едва она легла на государево ложе. Уснула в чем была – в