Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

укреплениями, приказано было им встать и дожидаться новых указаний. Многое было еще не готово, работы не прекращались ни на минуту. Таскали и рубили бревна, тесали доски – тысячи людей, занятые укреплением обоза, сновали всюду, было не протолкнуться. Пахло свежим деревом.

Молвили, что назавтра назначен общий смотр войск самим государем. И тут же, в этом «городище», встретил Михайло своего давнего товарища Никиту Лопухина, ставшего уже к тому времени стрелецким сотником. Михайло тискал его за плечи, дивясь тому, как раздобрел, раздался в плечах Лопухин, с восхищением разглядывал на нем кафтан с горностаевым подбоем, шитую жемчугом корону на шапке с меховым околышем и твердил:

– Рад за тебя, друг! Давно же ты к этому шел! Свершилось!

– Жемчуг с кафтаном ничего стоить не будут, ежели Москву не отстоим. Но, мыслю, отстоим! У меня среди ребят порядок жесткий! А ты-то как? Что там свеи? Бьем их, супостатов?

– Зимой потрепали их малость. Больше по городам сидели. Думается, хан со свейским королем в сговоре. Когда уходили оттуда, опасались наши, что свеи тоже на нас в поход двинутся.

– А пусть попробуют! – хитро прищурился Лопухин, картинно уперев руку в правый бок. – Сначала хана в шею погоним, а после и их тут хлебом-солью встретим!

Затем Лопухин пригласил Михайлу оглядеть деревянные укрепления, все сказывал, как несладко придется татарам, ежели они задумают прорваться вглубь «городка», и Михайло кивал, соглашаясь, – уж больно великую силу Москва выставила перед врагом.

– Тут тесть твой укрепления ставил. Лихой он у тебя, – донеслось до уха Михайлы. И он не сразу осознал, о ком речь, затем с удивлением уставился на друга.

– Батя тут? – спросил Михайло, едва не выкрикнув.

– С сыном твоим старшим приехал. Ты не знал? А он еще пищаль у меня выпросил, стреляет он так, что многим в сотне моей до него еще дюже далеко! А ты чего?

– Чего ж ты молчал? – выкрикнул Михайло и бросился куда-то вглубь лагеря, искать сына. Вглядывался в незнакомые лица, вливался в царившую здесь суету, и холоп, что неотступно следовал за ним всюду, уже не поспевал за господином и едва не потерял его из виду. Лопухин созвал своих стрельцов, велел найти Матвея и сам спешил за Михайлой, торопливо шагая по устеленной стружкой траве.

– Батя! Батя! – донеслось вдруг до уха Михайлы, и вот лицо, до боли родное и любимое, мелькнуло перед очами. Они обнялись, и Михайло, прижимая сына к груди, еще не мог поверить, что встретил его, чуть отстранял от себя порой, дабы узреть, как возмужал парень за то время, пока отец был на войне.

– Окреп, а! Окреп как! – с выступившими на глазах слезами восклицал Михайло. – Совсем муж… Воин!

– А ты поседел дюже, батя, – дрогнувшим голосом отзывался Матвей, тоже улыбаясь сквозь слезы.

– Не то слово, поседел! Бороду, словно монах, до груди отпустил, – поддакнул нагнавший, наконец, друга Лопухин.

– Некогда мне там стричь ее было, – отмахнулся Михайло. – Подожди, а где мать? Где Васька? Дочки?

– Дед Архип настрого запретил их сюда везти, всей деревней в лесах схоронились. Мать, девочки там. И Васька за старшего с ними.

– Васька, небось, затосковал, что с тобой Москву защищать не пришел? – вопросил Михайло, зная о том, как старший сын любит дразнить младшего.

– Да рано ему еще, – отмахнулся Матвей, и Лопухин невольно улыбнулся, дивясь, как многими жестами, фразами, повадками парень походил на своего отца.

– А где же дед сам? – стал озираться Михайло, все еще силясь отдышаться от нахлынувших на него чувств.

– Уже послал за ним. Скоро приведут, – сказал Лопухин, затем ушел, дел было еще много.

Вскоре появился Архип, в коротком суконном кафтане, подпоясанный ремнями с сумками для пуль и пороха; порты его были заправлены в высокие, по колено, кожаные сапоги. Во взгляде его, походке, движениях словно возродилась та молодецкая удаль, с коей когда-то Архип уходил под Казань. Иными словами, родные никогда не видели его таким ободренным. Архип крепко обнял Михайлу, спросил про войну со шведами, зять же в свою очередь встречу начал с упрека:

– Чего Анну с детьми заставил по лесам шастать? Там безопаснее, чем тута, за стенами Москвы?

– Еще непонятно, где лихого народа теперь больше, в Москве иль в лесу где-то. Не ворчи, место надежное, я им там чуть ли не избу вырубил. Чай, о татарах давно говорили. Успели и добро спрятать, и семью устроить. А в стены Москвы я не верю. Двадцать годов назад они ее не спасли. – Архип отвечал с достоинством, каждое слово будто молотом выбивал, обиды не показывал, хоть упрек зятя и задел его. Михайло осознал, что тесть прав, позже сам вновь обнял Архипа и попросил прощения.

Вечерело, и лагерь, и поле перед городом засветились множеством походных костров. В котлах варили кашу с мясом, сытную, от коей вымотанных людей тут же клонило в сон. Уснул холоп Онька, прямо на земле, подобрав к животу ноги. На расстеленной попоне, подложив под голову руки, спал Матвей, похрапывая. Михайло узнал покоящуюся рядом с сыном убранную в ножны саблю – Архип, видать, отдал внуку свой старый казанский трофей. Ратники расходились спать, и у костра вскоре остались лишь Архип и Михайло.

– Молодой сон, глубокий. Давно уже так спать не могу, – глядя на сына, проговорил Михайло.

– Притомился за день, соколик, – с кряхтением отвечал Архип, укрывая внука своим кафтаном. Тот сквозь сон даже пытался сопротивляться, но потом сдался, повернулся на бок, по-детски зачмокал губами и вновь захрапел. Архип усмехнулся, закатывая рукава просторной нижней рубахи, кою носил под кафтаном.

– Онька коней кормил? – спросил вдруг Михайло озабоченно. – А то за ним глаз да глаз…

– Кормил, кормил, – заверил его Архип. Он поднял взор на зятя, тот сидел спиной к нему с опущенной головой, обхватив колени руками. «Уже и сам седой весь», – подумал Архип, глядя на его затылок, и сказал вслух, прерывая воцарившуюся тишину:

– Татарва нынче весь хлеб потопчет небось, до жатвы еще далеко. Тяжко люду придется…

Но Михайло молчал. Тогда Архип поднялся, обошел костер, перешагнул через спящего внука и сел подле Михайлы, огляделся вокруг, пытаясь понять, на что глядит зять. Укрепления, рвы, орудия, костры на всем лугу и там, далее, за притихшей во тьме рекой, и освещаемая отблесками огней белая громада стены Царь-города, ее глухие башни с темными глазницами бойниц. Скоро здесь будет бой. И Архипа охватило до боли знакомое волнение, когда нутро трепещет неудержимо в преддверии скорой битвы, неизбежной, неотвратимой. И сколько погибнет? Одному Господу ведомо…

– Я пока тамо был,