Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

взглядом царевича и его родню. Он помнил Марию молодой цветущей девушкой, кою выдавали замуж за престарелого больного царя. Помнил и ее дядю, что был значительно моложе тогда, – вместе с ним князь был дружкой на той свадьбе, где за одним столом сидели вместе, вздымая кубки и славя молодых, и Нагие, и Шуйские, и Годуновы, и живы были еще царевич Иван, и Никита Захарьин, и Иван Мстиславский, и Иван Петрович Шуйский, и брат князя Андрей… Сколь изменилось за десять лет! Вот и теперь в гробу лежит надежда царской династии, живое знамя противников Годуновых (когда-то и сам Василий Шуйский обсуждал с родней возможность воцарения маленького Дмитрия вместо нынешнего государя). Ныне все кончено. Не осталось противников у Годуновых, и мальчик, представлявший для них опасность, лежал в гробу.

Неужели это дело рук Бориса? Неужели он решился на это? Но Шуйский понимал, что, ежели он хочет сохранить влияние при дворе, честь рода и, возможно, жизнь, в ходе дознаний он должен прийти к тому, что Дмитрий погиб не от рук Годуновых. И хотя князь редко испытывал угрызения совести, сейчас, стоя возле детского гроба, возле убитых горем царицы и ее дяди, он почувствовал, как им овладевают одновременно уныние, горечь и гнев. Это сыграло ему на руку – у гроба царевича князь дал волю слезам, чем показал Нагим, что разделяет их горе.

«Так сговорчивее будут на допросе», – думал он уже ночью, ложась спать в душной гостевой горнице. Помолившись у иконостаса, он затем долго глядел в темень двора, думая о завтрашнем дне. Надобно будет похоронить царевича (Годунов наказал положить его в соборе Углича) и приступить к допросу. От реки потянуло свежестью и прохладой, и князь с упоением вдыхал сырой речной воздух. Все будет завтра, а теперь – спать! И он улегся на перины, устеленные свежими хрустящими простынями, вытянул с наслаждением уставшие ноги. Снаружи покоев у дверей Александр с оголенной саблей охранял покой господина…

И уже утром, согласно приказу Годунова, царевич был погребен в Спасо-Преображенском соборе под пение священнослужителей и дикий, неудержимый плач царицы Марии. Такой же плач стоял и над всем Угличем – горожане хоронили тогда же своих родных, тела коих люди Ракова вытащили из рва. Несчастная кормилица царевича, Василиса Волохова, не шла за гробом сына, ее несли под руки, бесчувственную. И шли они мимо двора дьяка Битяговского, где стояли три закрытых гроба – самого дьяка, его сына и племянника, и такой же страшный, неудержимый плач стоял там…

Прямо с похорон всех Нагих, кроме царицы, отвели на допрос в специально обустроенную для этого палату угличского дворца. За длинным столом, спиной к маленьким слюдяным окошкам, сидели князь Шуйский, Клешнин, митрополит Геласий, Елизарий Вылузгин, который и совершал допрос. Поодаль, за соседним столом, уселись дьяки, тщательно записывавшие ответы допрашиваемых. У дверей внутри палаты стоял Александр, на худой случай облаченный в бронь (отчасти и для устрашения, дабы ни у кого не возникло мысли «баловать»).

Вылузгин вел допрос монотонно, неторопливо. Нагие, один за другим, твердили одно и то же – они обедали, услышали набат, прибежали на двор, увидели царевича мертвым. Главным виновником смерти царевича называли дьяка Битяговского, его родных и Осипа Волохова. В углу дьяки торопливо скрипели по бумаге, Шуйский, восседая во главе стола, испытующе взирал на допрашиваемых, старец Геласий сидел, усиленно борясь с дремотой, Клешнин скорбно молчал, опустив глаза, на своего зятя Григория Нагого во время допроса даже не взглянул.

Уже после допроса родственников царицы Вылузгин сказал Шуйскому тихо:

– Дьяк Русин Раков, что встречал нас при въезде в Углич, подал челобитную владыке Геласию, говорит, мол, Михаил Нагой пьян был в тот день, утром разбранился с Битяговским, а после сам подбивал народ на убийство дьяка.

Геласий кивком подтвердил сказанное Елизарием, князю даже передали эту челобитную, кою он прочитав скоро, ухмыльнулся.

– Также успели мы допросить игумена Савватия. Он видел царицу с телом сына в церкви, и царица в исступлении кричала, что Дмитрия убили Битяговские и Осип Волохов, сын Василисы, няньки.

– Велите привести вдову Битяговского, – приказал Шуйский, и Александр вскоре привел сдобную, полную, как бочка, немолодую женщину с заплаканным лицом – сегодня она хоронила сына и мужа. Едва войдя, она рухнула на колени перед столом, где сидели следователи. Плача, путая слова, она начала благодарить Шуйского, дозволившего по-христиански погрести ее родных. Поморщившись, князь дал знак Александру, и тот помог женщине подняться, поднес воды. Наконец она успокоилась и, всхлипывая, заикаясь, начала отвечать на вопросы Вылузгина. Оказалось, вся их семья обедала у себя дома, когда колокол оповестил о смерти царевича. Следователи невольно переглянулись, заметно помрачнел Клешнин.

– Кто может подтвердить твои слова? – спросил Вылузгин.

– В гостях был у нас Богдан, поп местный, – утирая слезы, отвечала вдова. – Токмо ничего он вам не скажет. Он духовник Григория Нагого!

И вновь залилась горьким, неудержимым плачем.

– Ну это мы еще поглядим, – проговорил многообещающе Вылузгин.

Поп Богдан, невысокий, невзрачный чернец, заметно робел на допросе, представ перед столь могущественными людьми, запинался, но повторял одно и то же, то и дело крестясь, – великое горе обрушилось на семью Нагих, недруги их совершили самое ужасное злодеяние.

– А где ты был сам, когда колокол услышал? – спросил вдруг Вылузгин.

– Известное дело, где: обедал у дьяка Битяговского по его приглашению, – ответил с нервной ухмылкой поп, еще не ведая, что дал следователям понять главное – Битяговские не виновны в смерти царевича.

– Ежели все так, – произнес вдруг Геласий, когда попа отпустили, – почему среди убитых было оружие?

– Надобно узнать, и чем быстрее, тем лучше. Нас со дня на день ждут в Москве, – устало, с раздражением отвечал Шуйский и покосился в окно. Там уже догорал последний закат. Пора было отдохнуть, чтобы утром с новыми силами продолжить начатое.

На следующий день работа началась едва ли не на рассвете. Вылузгин допрашивал Василису Волохову, едва пришедшую в себя после похорон сына. К ее показаниям относились очень серьезно, ибо Василису, служившую когда-то в покоях царя Иоанна, хорошо знали при дворе. Она сообщила, что в тот день царевич играл с друзьями, детьми прислуги, и они находились рядом с Дмитрием во время убийства. Ей же срочно надобно было отлучиться по домашним делам, за что и была избита царицей в исступлении и за что сын ее, Осип, поплатился жизнью. После Василисы допросили кормилицу Орину, постельницу Марью и тех самых четырех мальчишек. Дети робели и замыкались, и только старший из них, Петрушка Колобов, отвечал за