Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

слоновьего клыка. Борис порой поглядывал на своего заклятого в прошлом врага, доказавшего ему ныне свою верность. Глядел Борис и на государя, как бы желая сказать ему: «Государь, зри, не моих сие рук дело! Не моих! Верь же мне!» Но Феодор, казалось, никого и ничего не слышал – на обрюзгшем сером лице его было безразличное, безучастное ко всему выражение, словно мирские дела эти его не касались. А может, не верил он всему, что говорили и писали об этом деле? А может, он устал от вездесущих заговоров, лжи, крови и ненависти?

Когда Щелкалов кончил читать, день близился к своему исходу. Уставшие бояре и священнослужители ерзали на скамьях, устало вытягивали ноги. Наконец со своего места поднялся патриарх Иов и произнес, как бы подводя итог следственному делу:

– Услышав все, что сказано было, все, что написано, не осталось сомнений в измене Нагих и посадских угличан, что пролили кровь в тот день. Смерть царевича Димитрия же учинилась Божьим судом. И Нагие, воспользовавшись тем, побили напрасно государевых людей, стоявших за правду. Но церковь не может и не должна наказывать их. Пролитая в Угличе кровь – дело земское, градское. И государю решать, что делать с изменниками. В его царской руке все – и казнь, и опала, и милость.

Палата тут же взорвалась одобрительным гулом и выкриками. Лишь трое сидели недвижно, не выдавая никаких чувств, – Борис Годунов, Василий Шуйский и государь, на лице коего так и не дрогнул ни один мускул, даже когда патриарх обращался к нему.

Меж тем могущества Бориса хватило, чтобы он сам, для себя, вызнал, кто стоит за убийством мальчика. И в тот же день, после заседания, он вызвал к себе своего дядю Дмитрия Годунова и стал ожидать его на подвальной лестнице своего терема. Боярин вступил в полумрак, рассеивавшийся лишь двумя факелами, осторожно, поддерживая длинные полы своей бобровой шубы, и тут же вопросил ворчливо:

– Только что же виделись в думной палате, чего там не подошел? Да еще сюда почто вызвал?

И когда в темноте увидал чуть освещенные огнями глаза Бориса, он все понял и замолчал.

– Без моего ведома… За моей спиной… Как ты посмел? – проговорил Борис дрожащим голосом, едва сдерживая гнев. Оторопев, Дмитрий Иванович молвил что-то невнятное, и вдруг Борис схватил его за пышный ворот шубы, тряхнул со всей силы, отчего Дмитрий Иванович заскулил невольно, и выкрикнул дяде в самое лицо:

– Ты ведаешь, что мог все загубить? Что мы могли все потерять? Ты, ополоумевший старик!

– Что он бы содеял с нами, когда вырос? – вылилось вдруг из горла старшего Годунова. – Я всех нас спас! Как смеешь, ты?..

– Спас? Спас?! – до визга закричал Борис, тряхнув дядю так, что его голова мотнулась взад-вперед и он стал оседать – подкосились ноги. Борис остыл мигом, прислонил дядю к стене, и тот сполз по ней на ступени. Дмитрий Иванович, плешивый, такой маленький в своей роскошной шубе, сейчас выглядел очень жалким. Борис глядел на него сверху и, отдышавшись, молвил:

– С тех пор нет у тебя никакой власти. Ежели попытаешься поперек моему слову снова пойти, не пощажу. Уничтожу мигом. Семьей нашей из-за тебя одного рисковать не стану. Живи как жил, тискай придворных баб, носи атлас и парчу, щеголяй в своих нарядах. Но нет для меня более твоего слова.

И когда Борис уходил, то Дмитрий тянул к нему свои покрытые старческими пятнами руки, словно все еще пытался удержать ускользавшую от него власть…

Спустя несколько месяцев виновные в угличском погроме понесли свое наказание. Клан Нагих был разгромлен – царицу Марию насильно постригли в монастырь, братьев, отца, дядьев ее заключили под стражу, разослали по разным городам. Более сотни горожан, участвовавших в погроме, подверглись наказанию. Одних казнили, другим урезали языки, третьих бросили в темницу, но большинство из них погнали на Сибирскую землю – им суждено будет поставить вскоре Пелымский острог, при строительстве коего большинство из них погибнет. Есть легенда, что тащили они за собой тот самый колокол, возвестивший о гибели царевича…

Но это будет потом. А пока тут и там в столице вспыхивали пожары, и уже появились на пустынных площадях виселицы с трупами поджигателей. И меж тем доложили Боярской думе, что в Ливнах появился татарский перебежчик, сообщивший, мол, хан Казы-Гирей и четыре крымских царевича ведут стотысячное войско на Москву. Очередная, еще более страшная гроза надвигалась на Россию.

21 глава

К Москве спешно стягивались полки. Шли из Корельского уезда, где все еще продолжалась борьба со шведами, шли из Серпухова, с берегов Оки, из рязанских, орловских, тульских мест. Мимо конных отрядов текли людские потоки, со скрипом телег, руганью, рыданиями жонок, воплями детей и ревом скотины. Уносили все, что могли унести, остальное зарыли – авось Бог милует и не сожжет татарва родную избу, не ограбит дочиста. А пока, бросив деревни, народ торопился под защиту городских стен. Ратникам, бросавшим окраины, порой кричали вслед проклятия, мол, из-за вас погибать люду, почто уходите? Ратники отвечали грубо, порой замахивались плетьми – все напряжены. Что поделать, коли уже известно: под Москвой воеводы русские решили дать бой татарам.

В памяти людей еще остался тот страшный день, когда другой хан, Девлет-Гирей, сжег и дочиста ограбил Москву. Тогда покойный царь Иоанн бежал со всем своим двором. Но сейчас, молвят, государь Феодор уезжать не намерен, желает остаться в Кремле и молиться со всем народом о победе над врагом. Не собираются ныне так просто отдавать врагу столицу. Да и Москва нынче другая, опоясанная белой стеной Царь-города.

И сам Борис с колокольни Ивана Великого, куда он полюбил подниматься в последнее время, глядел на город и, видя издалека свое детище, белеющее на фоне множества зеленых садов и деревянных верхушек теремов, мыслил о том же: пусть сначала попробуют татары пройти через эти стены!

Он видел также, как через городские ворота нескончаемым потоком все приходил и приходил люд из окрестных деревень и городов, слышал перезвон колоколов, доносящийся из разных уголков Москвы, а сам думал о том, что все уже уготовано, осталось ждать, когда окончательно стянутся полки. А пока, по решению Бориса и распоряжению государя, на окраине столицы, между Серпуховской и Калужской дорогами, у Данилова монастыря, возводились деревянные укрепления – огромный гуляй-город. Здесь должен будет располагаться обоз. И тут рассчитывали дать татарам основной бой, ибо понимали – не станет хан штурмовать каменные стены Царь-города…

Готовилась Москва, шумела, бурлила многолюдьем. А Борис