Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

– Мы родичи младшего отпрыска царя Иоанна, воспитываем его, но не имеем ничего за собой!

И одной надеждой жили – как только подрастет их Дмитрий, от выскочек Годуновых и мокрого места не останется! А вскоре обозлились на Бориса еще больше – несколько лет назад в Углич со своей семьей перебрался дьяк Михаил Битяговский, коему Годуновы наказали управлять Угличем и всем двором царевича. А вскоре Битяговский начал заправлять и казной княжества, что окончательно обозлило Нагих. Иной раз братьям приходилось выпрашивать у него деньги на свои нужды, что было для них унижением, но Битяговский отказывал им, и тогда начинались стычки, оканчивавшиеся едва ли не драками. На крики возмущенных Нагих прибегал Данилка, сын Битяговского, молодой дюжий парень, похожий на добродушного великана, а с ним Никитка Качалов, племянник и правая рука дьяка.

– Как смеешь ты обрекать нас на нищету и голод! – брызжа слюной, кричали братья Нагие. Битяговский, уже сам обозленный, угрожал доложить о своевольствах дядьев царевича в Москву, а сын его, Данилка, засучив рукава, медленно выпроваживал посетителей из дома, медведем надвигаясь на них, говоря:

– Вы это, лучше пойдите подобру-поздорову. А не то, это…

Сам воздух при угличском дворе был пропитан злостью, недоверием, унынием, и так шли месяцы, годы…

Вот и сейчас царица Мария увидела из окна, как мимо их двора шел Битяговский со своим племянником Никиткой Качаловым, негласным казначеем и хозяйственником Углича. Они шли степенно, в суконных длиннополых кафтанах, как хозяева, обозревая все вокруг, одинаково сложив руки на холеные свои животы. Мария с раздражением захлопнула окно и выговорила желчно:

– Послан нам аспид этот в наказание!

Василиса Волохова охотно вторила проклятиям царицы:

– И то верно, по миру нас пустит, прости, Господи, голодом заморит.

Дмитрий, замолчав, глядел пристально на мать, на ее руки, нервно перебиравшие четки. Он уже был не маленьким, все понимал, осознавал и… заражался ненавистью к далекой от Углича Москве, к царскому двору и всему, что с ним связано.

О, если бы знали царица Мария и мамка Василиса, как разительно стал похож на отца их маленький воспитанник: в его тяжелом во время гнева взгляде, в походке, повадках, жестах жил и подрастал будто перерожденный в нем царь Иоанн…

Не раз царице докладывали, что царевич часами мог с нескрываемым интересом наблюдать на скотном дворе за забиванием животных и разделыванием туш, а один раз сама видела из окна, как во дворе Дмитрий, забавляясь, бил палкой гуся. Поначалу оторопела, затем крикнула кормилице царевича Орине, дабы опрометью мчалась к мальчику, и когда та, спохватившись, выбежала прочь, царица окликнула сына, но тот не слышал. Оскалившись, он наносил удары по шее и голове птицы, которая, разведя крылья, пыталась поначалу нападать на обидчика, затем, повинуясь страху смерти, силилась отступить, и сопротивление это еще больше раззадоривало Дмитрия. Когда Орина подбежала к нему и выхватила из рук палку, гусь, распластавшись на земле, еще бился, из-за сломанной шеи не в силах поднять с земли размозженную голову. Слуги подхватили издыхающую птицу и торопливо понесли на поварню.

А минувшей зимой один из братьев царицы наблюдал, как царевич велел Осипу Волохову, сыну своей няньки Василисы, с коим часто проводил время, вылепить из снега человеческие фигуры, затем отрок долго ходил подле них, оправляя спадавшую на глаза отороченную лисьим мехом шапку и держась за смешно болтавшуюся у пояса игрушечную сабельку. Остановившись подле первой фигуры, вынул саблю и крикнул звонко на весь двор:

– Боярин Мстиславский! За измену государю своему приговариваю тебя к смерти!

И снес детской сабелькой снежную голову. Долговязый, похожий на юродивого Осип Волохов, что лепил для мальчика сии фигуры, закрестился, попятился, а мальчик, раскрасневшийся, с горящими от восторга глазами, уже шел к следующей фигуре – это был «боярин Трубецкой», который тоже вскоре был обезглавлен… Когда осталась последняя фигура, Дмитрий долго стоял перед ней, тяжело дыша. Ни дворовые, ни родичи отчего-то не смели остановить эту страшную детскую забаву, словно были заворожены происходящим.

– И тебе, Борис Годунов, – крикнул мальчик, вперив пристальный взор в безликую голову снежной фигуры, – уготована самая страшная казнь – четвертование! Вот так!

И Дмитрий принялся рубить фигуру, топтать, пока не задохнулся от натуги. Тогда-то Орина и выбежала за мальчиком, причитая:

– Княже, ослабнешь, простудишься, Господи!

Дмитрий любил свою кормилицу и потому безропотно подчинился Орине, что торопливо вела его в терем, попутно отряхивая от снега. Конечно, в Москве (благодаря вездесущим «ушам» Битяговского) быстро узнали об этой детской игре, и вскоре стало известно, что патриарх Иов запретил упоминать имя «незаконнорожденного Дмитрия» во время богослужений. Борис давал понять, что ничего в этой державе не происходит без его ведома и такое поведение мальчика недопустимо. А Мария сокрушалась – кто надоумил сына, кто научил? И не ведала, что родичи ее невольно своими неосторожными словами и крамольными разговорами воспитали в ребенке ненависть к московскому двору.

Мария беспокоилась, не в силах понять, как жестокость эта умещалась с добротой, прилежностью и щедростью мальчика – он всегда был очень послушным, с нежностью относился и к матери, и к нянькам, и к слугам, а когда всей семьей шли в церковь на обедню, Дмитрий любил набрать в кошель возле пояса серебряных монеток, дабы у паперти раздавать нищим и юродивым, в большом числе водившимся у храма…

– Мамо, а тата мой – царь? – спрашивал мальчик часто, улыбаясь, ибо уже много раз ему было сказано о том, каким великим государем был его отец. Об этом мальчик спросил сейчас вновь, отвлекшись от «Апостола», и, заерзав в кресле, заболтал ногами, не достававшими до пола.

– Да, соколик, хороший был царь. И все его боялись, – отвечала Василиса из своего угла. Мальчик кормилице верил – говорят, она много лет стелила легендарному отцу постель и стирала царские простыни.

– А брат Феодор хороший царь? – спросил мальчик, с любопытством глядя на мать.

Оторопевшие Мария и Василиса с опаской переглянулись, и царица ответила сдержанно:

– Хороший…

– А когда мы в гости поедем к нему? – не унимался царевич.

– Как только позовет, – помешкав, сказала Мария.

– А почто не зовет? Он не любит меня? Или Бориска не дозволяет? – уже серьезно, насупившись, вопрошал мальчик, и лицо его вмиг изменилось, словно искаженное судорогой. Мария, подумав сначала с гневом, мол, кто надоумил мальчика таким словам, вдруг остолбенела, уже осознавая, что за этим последует, и с ужасом ожидала неизбежного, страшного.

Вдруг Дмитрий, издав