Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

заменила мальчику мать, посвятив ему всю себя. Кроме того, она умело управляла наследством отца, многому успев научить брата. Но три года назад не стало и ее, что для Феди было большим ударом. После потери всех близких ему пришлось невольно взрослеть раньше срока, и к тому времени, как он узнал о бегстве дяди в Антониев монастырь, Федор Иванович Шереметев был уже властным хозяйственником, строгим властителем, знавшим цену деньгам.

– Боярин Федор Васильевич принял спешно постриг, и едва ли не на следующий день в обитель прибыл Петр Никитич, – докладывали ему слуги. Федор слушал их, надменно задрав подбородок, на поросших первым пушком щеках шевелились желваки. Он сидел до того за столом, перебирая связанные с хозяйством бумаги и грамоты, но теперь слушал, отвлекшись от дел, прочь отложив гусиное перо. Он еще выглядел как ребенок, со своими вихрастыми светлыми кудрями, с полноватыми детскими щеками, капризными губами, стянутыми уголками книзу, но во взгляде его, в его речах и манерах уже твердо проявлялось все то, что свойственно взрослым мужам, и это невольно восхищало и тех, кто его только узнавал, и тех, кто ему подчинялся…

– Петр Никитич прибыл на подворье монастыря, но игумен Кирилл со всей братией стали стеной, не дали ему и людям его пройти дальше. Петр Никитич угрожал им, махал ногайкой, едва не сцепился с самим игуменом…

Федор тяжело вздохнул, покачал головой. Срам-то какой!

– Продолжайте, – велел он. – Взял мой братец то, за чем ехал?

– Молвят, забрал ожерелья из жемчуга, даренные монастырю его покойной матушкой, страху навел там…

Федор встал из-за стола, принялся расхаживать по горнице, заложив за спину руки. Полы его длинного атласного кафтана волочились за ним по полу. Ожерелье! Видать, братец от безысходности и злости позволил себе эту низкую выходку.

Судьба престарелого дяди, от коего он был далек и коего презирал за малодушие в польском плену и за присягу Баторию, была Федору безразлична. Теперь и от суда, где мог оправдаться, дядя бежал трусливо, постригся в монахи, лишь бы жизнь несчастную свою сохранить. Пес с ним! Но земли! Земли, имения, как говорят, уже взяты под стражу и в скором времени, вероятно, отберутся в казну, ибо признан Федор Васильевич изменником. И он даже не попытался спасти себя и род свой от бесчестья, имения свои от изымания…

Эх, братец, наломал дров. А ведь можно было сделать иначе! А там и разделить наследство бездетного дяди. Алчность уже тогда пожирала молодую душу Федора…

– И где же мой брат ныне? – спросил Федор, переведя дух и вновь усевшись за стол.

– Сразу же из Антониевой обители он умчался под Нарву, как и должен был…

Да, там, куда уезжал Петр Никитич Шереметев, продолжалась война. Не признав мирного соглашения на реке Нарве, король Юхан сменил главнокомандующего и отправил к границам с Россией еще больше воинов. Неудивительно, что начавшиеся в октябре новые переговоры о мире окончились ничем.

А в ноябре, впервые нарушив перемирие, шведы осадили Ивангород. Мгновенно заняв боевые позиции, русские ратники начали отражать приступ. В защите города принимал участие и Михайло. В числе конного отряда он готовился к вылазке, дабы окончательно сокрушить собравшиеся под стенами города соединения врага. Всадники стояли под сводами ворот, слушали шум занявшегося боя, нестройный треск пищалей и редкий грохот пушечных выстрелов. Оглянувшись, он видел стрельцов, что укрывались за зубцами стены и оттуда вели прицельный огонь, видел убитых, что падали со стен на землю, где и лежали, пока их не оттаскивали прочь. Вскоре все вокруг заполнилось тяжким пороховым дымом…

…Выехавшая из ворот конница рассеяла вражеский отряд и погнала противника до самой Нарвы. Следом, по наведенным шведами мосткам через реку, вышли и остальные силы русских и взяли Нарву в осаду. Когда, оцепив крепость, ратники стали разбивать лагерь, Михайло отдал холопу окровавленную саблю, сунул ему руки, потребовал скорее снять бронь. Когда тело было освобождено от тяжкой ноши, Михайло, болезненно морщась, повел плечом, пошевелил рукой.

– Старый я стал, – усмехнулся с грустью Михайло, – уже и рубить тяжко…

Уже на следующий день ратникам велено было снять осаду и вернуться в Ивангород – говорили, что шведы собрали значительные силы, и надобно было сберечь людей. В отместку шведами разорены были окрестности Копорья и Ям-города.

А в январе в Ивангороде узнали, что под Копорьем русские полки сумели остановить четырнадцатитысячный корпус фельдмаршала Бойе и вынудили его отступить…

Тем временем, вдали от войны, от судьбоносных для державы событий, подрастал мальчик, младший брат государя, царевич Дмитрий Иоаннович. В Угличе, где он по-прежнему находился с родней матери, царевич был полноправным хозяином, будучи удельным князем, но не обладал и малой толикой власти.

– «Итак, как Христос пострадал за нас плотию, то и вы вооружитесь тою же мыслию, ибо страдающий плотию перестанет грешить», – читал мальчик вдумчиво и членораздельно, сидя за стольцом в сводчатой просторной горнице.

В углу дремала мамка его, Василиса Волохова, уже немолодая женщина, похожая на упитанную курицу. Царица Мария, мать Дмитрия, сидела подле окна, перебирая в руках четки. Она не глядела на сына, но внимательно слушала, как он читал.

– Читай далее, – произнесла она, когда Дмитрий замолчал.

– Я устал, мамо, головушка болит, – вздохнув, ответил отрок и с мольбой и надеждой поглядел на мать, дабы она наконец отпустила его.

– Еще немного, соколик мой. Почитай мне, – попросила Мария, по-прежнему глядя в окно. Вздохнув, мальчик продолжил, мамка Василиса, всхрапнув, очнулась вдруг ото сна, заерзала в своем кресле. А Мария все так же глядела во двор угличского княжеского терема, на его деревянную ограду, на кровли домов, что грудились подле двора, на раскинувшуюся за посадом Волгу…

Неизгладимая тоска в глазах Марии. Ей еще не было и тридцати, но все чаще она замечала, что начала увядать: грузнеет тело, на руках уже видны узлы крупных вен, на лице – первые морщины. А что она увидела за свою недолгую жизнь? Была нелюбимой супругой покойного царя, от коего родила сына (единственная ее радость в жизни), а теперь за все это уже почти десять лет она изгнанница в захолустном, ненавистном ей Угличе, безмятежном сонном царстве, где каждый новый день похож на предыдущий.

А что ее семья? С тех пор как государь Феодор и захватившие власть боярские кланы выдворили Нагих из Москвы, умерла ее матушка, дядя Афанасий сослан в Ярославль, сродные братья и дядья сидели в дальних городах. И при ней были только отец, сделавшийся затворником, дядя Андрей и братья – Михаил и Григорий, кои от безысходности