Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

– Не пришел батька твой. Узнавали, никто не ведает. Может, отбился, а может…

– Что? Что «может»? – вопрошал Матвей. Предательски затряслась нижняя челюсть, застучали зубы.

– Не ведаю! Татар одолеем, а там уж!.. – прикрикнул на него в сердцах Архип. – Не верю я, что твой батька так просто жизнь свою отдал! И не из таких передряг выбирался. Ты не о том думай! О себе думай! Бой скоро! Внял?

– Угу, – закивал Матвей, пряча глаза и поднимаясь с земли. Архип хлопнул его по плечу:

– Давай ступай! Голову береги! Что я матери скажу твоей? О ней думай! Внял? – говорил Архип, и, видимо, у него самого от тревоги путались мысли. Они обнялись напоследок, и Матвей, держа саблю, торопился к своим, не обращая внимания на снующих из стороны в сторону людей. Батя не пришел. Не пришел! Как же так? Как?

Прикрикнул на него и старшой, упрекнув, что Матвей все проспал. Неизвестно откуда и как появился холоп Онька, уже приготовивший для господина броню и коня.

Светало. Там, вдалеке, куда от города уходит Серпуховская дорога, уже различим зловещий гул многочисленной конницы, там, где тучами кружат в небе птицы, стоит орда. Совсем близко…

22 глава

Татарский стан расположился широкой дугой от Воробьевых гор до Коломенского. С высоты холмов хан Казы-Гирей глядел на Москву и все еще не мог отделаться от гнетущего чувства сомнения и тревоги. Виной тому стены и башни Борисова Царь-города, коих татары никак не ожидали увидеть. Что резвые всадники смогут сделать против каменной крепости? Русские переиграли его, припомнив, видимо, как однажды отец Казы-хана, великий Девлет-Гирей, разорил и сжег Москву! И чем дольше не являются отряды разведчиков, тем больше хана охватывают отчаяние и гнев. Еще племянник, царевич Сафа, жаждавший отомстить за своего брата Мурада, все время подле хана, заглядывает в самое лицо, боясь, видимо, разглядеть в нем охватившие повелителя чувства. Но Казы-Гирей умеет быть сдержанным, непроницаемым. Нет, слишком долго готовился поход, слишком большой путь преодолело войско, нельзя так просто уйти, не дав боя. Его сочтут слабым!

К счастью, пришедшие разведчики доложили, что лучше всего обойти Москву и атаковать возведенный «деревянный городок», тот самый обоз, захватив который можно было прорваться в город. Решено. Ждать больше нельзя.

И хан дал знак. Тут же загремели утробно барабаны, тревожно запели зурны, вознеслись кверху бунчуки и знамена с полумесяцем, зеленые и черные полотнища с изображением писанных арабской вязью молитв. Гордо реяло знамя с желтым трезубцем – тарак-томга, родовой знак Гиреев. Медленно, с тяжким и грозным гулом, двинулась на город татарская конница, как всегда разношерстная. Были воины в кожаных или меховых накидках, панцирях, кольчуге, тегиляях…

И вот уже Архип через бойницу в деревянном щите укрепления видел приближающуюся громаду всадников, сквозь утробный грохот тысяч копыт слышались гортанные крики воинов. Застучали снаружи щитов первые пущенные стрелы. С каменным ликом Архип воздел пищаль, стал целиться. Вот уже отчетливо видны войлочные шапки на головах всадников, остроконечные верхушки восточных шлемов. Они все ближе…

Нестройно, одна за другой где-то слева грохнули пушки, и послышался крик Лопухина, переходящий от натуги на визг:

– Пли! Бей их, братцы!

Затрещали пищали стрельцов, выстрелил и Архип в гущу надвигающейся конной лавины, тут же принял из рук заряжающего другую пищаль, снова прицелился. Всадники уже не наступали, носились вихрем перед укреплениями, слышались их крики, истошное ржание лошадей, все чаще в щит стучали стрелы. Очередной залп пушек заглушил прочие звуки, поле боя тут же окуталось дымом, и Архип, чертыхаясь, ждал, когда врага будет лучше видно, выбрал на мушку одного всадника в цветастом богатом платье: он с трудом удерживал кружащегося коня, размахивал оголенной саблей. Совсем рядом в щит вонзилась стрела, едва не залетев в отверстие бойницы, но Архип даже не шелохнулся, не потревожил затаенного своего дыхания.

– Ну что ты, уснул там? – окликнул Архипа стрелец, уже зарядивший для него другую пищаль. Архип не отвечал, подождал еще малость и выстрелил – татарина неведомой силой выбило из седла, прямо под ноги мечущейся из стороны в сторону конницы.

– Давай! – не отрывая устремленного через бойницу взгляда, крикнул Архип. Приняв заряженную пищаль, он вновь прицелился…

Понеся значительные потери, татары начали отступать. В траве бились и жалобно, как дети, кричали раненые кони. Вот стремительно перед глазами Архипа пробежала испуганная лошадь, волоча за собой убитого всадника, застрявшего ногой в стремени.

Борис Годунов и Федор Мстиславский, оба в бронях, издали наблюдали за сражением и, завидев, что татары отступают, дали знак. Запели сигнальные рожки, тут же в некоторых участках обоза образовались бреши – укрепления откатывались в сторону на телегах, и в поле стремительно вылетела русская дворянская конница, преследующая врага. Несся здесь во всю опору и Матвей, и в глаза ему тут и там попадались убитые люди и лошади, многие были разорваны снарядами на куски. Нескольких вражеских ратных он на ходу затоптал, не ведая, были они мертвыми или уже нет.

Он гнал коня, видя перед собой спины отступающих татар, и думал об одном: «Спасу тебя, батя! Я рядом уже! Рядом!» (сам, незаметно для себя, уверовал, что отец в плену, там, куда отступал враг). И невольно все больше погонял коня, что послушно мчался все быстрее и быстрее. Вдруг татары, развернувшись, лавиной рванули навстречу русской коннице. От неожиданности Матвей резко осадил коня, и тот, завизжав, встал на дыбы, а всадники неслись мимо вперед и там уже с грохотом сошлись с плотными рядами противника. Матвей в нерешимости так и стоял, наблюдая в стороне эту свалку, где падали, погибая, и чужие, и свои, валясь из седел или вместе с конями, но вскоре сам оказался в гуще сражения и тотчас был оглушен неимоверным шумом, исходящим отовсюду, – сабельные удары, конское ржание, грохот броней, нестерпимый жар и вонь конского и человеческого пота. Матвей вертел головой, надеясь не рубануть кого-то из своих, пока перед глазами не появилось лицо, чужое, степное, и по броне Матвея – сбоку, сзади, сверху – посыпались градом удары. Он отбивался саблей как мог, один раз даже чуть не выронил ее, напоследок рубанул и, кажется, ранил (или убил?) кого-то, но протрубили отступление, и он, охваченный ужасом, судорожно сжимая дедову саблю, мчался следом за своими, к спасительным укреплениям обоза. Вослед им уже летели со свистом татарские стрелы.

И уже в лагере Матвей, коего неудержимо трясло, сполз с коня, стянул