Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

По ночам он лежал на полу, свернувшись калачиком, как в детстве, крепко прижав колени к груди, молился и плакал, вспоминая прошлую жизнь, коей его лишили. Часто вспоминался и Алексашка, сгинувший в застенке от пыток – иного и быть не могло!

– Погубил я тебя. Прости… Прости! – скулил князь в темноте. И с тем засыпал, дрожа от озноба. А утром он вновь видел бородатое лицо пристава, что приносил еду – жидкую безвкусную кашу, от коей уже рвало. Стрелец ушел, и вновь одиночество, тишина.

– Дай хоть в баню сходить, изверг! – крикнул в пустоту князь, и лишь эхо, отзвук коего ненадолго повис под темным высоким потолком узилища, было ему ответом.

И дни текли, вновь сменялись времена года. Однажды Андрей Иванович обнаружил, что покрылся весь кровоточащими язвами, одежда его сгнила и напрочь пропиталась тяжелым духом немытого тела. Кровил и рот, зубы шатались, выпадали один за другим. И вскоре князь заболел лихорадкой, и мысль о скорой кончине казалась ему радостной. Но он выжил, а пристав даже вскоре принес ему свежую одежду – просторные порты и холщовую белую рубаху.

В дни хвори князь часто видел подле себя Алексашку. Он не говорил, просто сидел рядом, молча, по обыкновению, латал обувь или точил нож, а князь лишь просил прощения, и за умершую супругу его, и за ее отца, и за жестокость свою, кою он проявлял к Алексашке в детстве. Но вскоре и он перестал приходить. Изнывая от одиночества, Андрей Иванович вскакивал каждый раз, когда до уха доносился какой-либо звук. Вскоре он радовался приходам пристава, единственного живого существа в жизни узника. Он даже полюбил стук его кованых сапог, когда тот приходил в камору. Андрей Иванович скулил, хотел целовать эти сапоги, лишь бы Смирной никуда не уходил, но тщетно – пристав ничем не отвечал на действия узника.

Вскоре каждую ночь князь вскакивал, охваченный страхом, – все снилось ему, что тащат его на псарню и лохматые волкодавы обступают его, глухо рыча и истекая слюной… И дабы не видеть снова это видение, он не спал, силясь продержаться до прихода Смирного – с ним было спокойнее, и наяву успокаивал себя:

– Нет, это не меня псам бросили. Это дедушку моего… Князя Андрея Михайловича. Не меня… Дедушку… Деда…

И однажды Смирной пришел раньше времени, чего никогда не было. Подобно ручному псу, князь вскочил обрадованно, промычал что-то невнятное сквозь слипшиеся сухие губы. Смирной неторопливо зажигал лучину, во всех движениях его была степенность и уверенность. Следом за ним неторопливо в камору вошел бородатый ратник. Он встал за спиной Смирного, сложил руки на рукояти висевшей у пояса сабли. Несмотря на темноту и помутившийся рассудок, Андрей Иванович не мог не узнать Михайлу и только спросил, замерев, стоя на коленях:

– Ты?

Смирной тем временем с привычным невозмутимым лицом навис над князем, протянул свои руки, будто пытался обнять, – князь оторопел даже поначалу, но, когда пальцы пристава железными тисками стиснули его горло, все стало ясно. Ослабевший, желавший смерти узник все же невольно пытался бороться, даже когда пристав повалил его на пол и придавил грудь коленом.

Михайло, стиснув зубы, глядел, как, кряхтя, пристав расправляется с трепыхающимся под его огромным телом князем Шуйским, и тот хрипел страшно, сучил ногами, хватал своего убийцу за кафтан, за плечи. Но вскоре все стихло. Тяжело дыша, брезгливо вытирая руки о голенища сапог, Смирной поднялся и отошел от тела. Михайло подошел ближе, носком сапога поддел свернутую набок голову мертвеца, развернул лицом к себе. Не узнать было в этом тощем, беззубом старике со спутавшимися длинными волосами, неряшливой седой бородой красавца-князя Андрея Шуйского! Вспомнил Михайло, как надменно глядело на него это лицо однажды, когда пришел он к князю с просьбой понизить кабалу. Князь отказал тогда, сказав: «Ты сам в холопы ко мне пришел. Не выплатишь при жизни, дети твои выплатят».

– Как теперь с ним быть? – раздался за спиной Михайлы голос стрельца Смирного.

– Вели дьякам писать в Москву о кончине узника и вези тело туда, – ответил Михайло, не сводя глаз с трупа. Невыносимо было долго стоять у смердящего нечистотами тела, и Михайло хотел уже уходить, но вдруг остановился и что есть силы ударил мертвого сапогом в лицо…

18 глава

Война со шведами была неизбежной. Посольский приказ более пяти лет миром пытался вернуть утраченные после Ливонской войны города – Копорье, Ям, Корелу, Ивангород и Нарву, вновь получить выход к Балтийскому морю. Но шведский король Юхан был непреклонен, а с тех пор, как его сын Сигизмунд занял польский престол, начал подталкивать Россию к войне, рассчитывая, что Польша поможет ему. И все чаще начали случаться стычки на границах русских гарнизонов со шведскими отрядами…

А меж тем страна уверенно шла вперед, продолжая расширяться и крепнуть, подталкиваемая деятелями, окружавшими царя-молитвенника.

Стараниями патриарха Иова, издавна мечтавшего о возрождении книгопечатания в России, в московской типографии, оснащенной всем необходимым самим государем, издана была «Триодь постная». При Феодоре Иоанновиче активное строительство церквей не прекращалось, и их надлежало как можно скорее снабдить служебными книгами. Потому изданная в ноябре 1589 года «Триодь» стала лишь началом эпохи возрождения издательского дела в стране, и в последующие годы число отпечатанных книг только увеличится. Выросший среди духовных писаний, царь Феодор любил их всей душой и всячески поощрял столь необходимое для просвещения государства дело…

В то же время Борис Годунов занимался укреплением державы. По его совету Феодор Иоаннович издал указ о создании цепи волжских караулов для контроля Волгодонской переволоки, древнего и важнейшего торгового пути между Доном и Волгой. Так, основатель Самары, князь Григорий Осипович Засекин, начал строительство Царицына[8], а через год основал Саратов.

В далекой Сибири московские воеводы и казаки окончательно укрепились во владениях Кучума, уже был достроен ими Тобольск как символ того, что более русские не уйдут с этой земли. И местные племена массово присягали государю Феодору Иоанновичу и исправно платили ясак, безмерно обогащая московскую казну…

Страна, словно потрепанный в тяжкой драке медведь, сумела «зализать раны», окрепнуть, пережив последствия темных лет правления Иоанна, и теперь была готова бороться за свои утраченные земли. Борис Годунов все чаще твердил Феодору, что надобно торопиться объявить шведам войну, пока Сигизмунд, сын короля Юхана, не успел укрепить свою власть в Польше. Но Феодор не решался, тянул, приказывал готовиться еще тщательнее.

Но в декабре произошло то, после чего русский царь уже не мог оставаться в стороне. Осмелевшие