Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

Христом, обычай. Он проехал сначала через ворота Кремля, затем, мимо бесконечного строя стрельцов и ратных, через Китай-город. У ворот белоснежного, уже почти достроенного Царь-города его увидел Михайло. Он был верхом, в броне, заиндевевшей от холода. Подле него – ратники, что зорко следили за порядком на улицах. Увидев облаченного в белоснежные одеяния владыку, что мерно проезжал мимо него на осле, Михайло не выдержал, сошел с коня и, припав на одно колено, поклонился ему…

На другой день оба патриарха удостоились приема у самой государыни Ирины Федоровны в Золотой палате. Патриархи вошли в окружении многочисленной свиты и высшего духовенства. Ирина же стояла посреди палаты, чуть поодаль от нее находились царь, Борис и Дмитрий Годуновы. Придворные, коими также была наполнена палата, чинно поклонились владыкам. Иные глядели исподлобья, не веря своим глазам: где это видано, дабы государственные приемы осуществляла баба?

Поклонилась и Ирина, ожидая благословения. На ней было бархатное длиннополое одеяние красного цвета, сплошь унизанное множеством бесценных камней. Шею и плечи ее покрывало шитое золотыми нитями и драгоценными самоцветами ожерелье, кика на голове, водруженная поверх шелкового платка, также была украшена различными подвесками и камнями.

Спутники Иеремии остолбенели от столь роскошного наряда царицы и даже не сразу осознали, что надобно поклониться. Благословляя Ирину тяжелым молитвенным крестом, Иеремия произнес:

– Радуйся, благоверная царица Ирина, востока и запада и всея Руси, украшение северных стран и утверждение веры православной!

Следом она приняла благословение от Иова и поблагодарила владык за то, что удостоили царицу встречей. Блюдя чин, она с поклоном отступила и встала подле мужа и брата, а Дмитрий Годунов, выступив вперед, передал патриархам серебряные кубки, атласные и бархатные ткани, по сорок соболей и сто рублей серебром каждому. Вручая дары, он говорил:

– Великий господин, светлейший Иеремия Цареградский и Вселенский! Сие милостивое жалование царское. Моли же Господа за государыню, царицу и великую княгиню Ирину и за многолетие великого государя и их чадородие!

Иеремия выслушал перевод толмача, с лица его исчезла любезная полуулыбка. Он взглянул строго на царицу, заметил выступившие слезы у нее на глазах, покачал головой и произнес:

– Да дарует Господь тебе чадо, царица! О том я и вся наша братия усердно молиться будем.

Ирина еще ниже опустила голову, уже не в силах сдержать слез. И тогда почувствовала она, как муж крепко сжал ее руку, силясь поддержать…

Уложенная грамота, кою подписали оба патриарха, гласила, что кроме патриаршего стола в России во множестве городов появились епископии, архиепископии и митрополии, но, самое главное, в грамоте была фраза, заключающая в себе ту великую значимость, кою имело создание патриаршего стола в Москве: «Старого Рима церковь пала по неверию ереси Аполлинария, второго же Рима, Константинова града, церковные двери внуки агарян секирами и топорами рассекли, а эта теперь же третьего, нового Рима, державного твоего царства святая соборная апостольская церковь во всех концах вселенной в православной христианской вере по всей поднебесной больше солнца светится, так пусть знает твоя державность, благочестивый царь, что все православные царства христианской веры сошлись в едином твоем царстве: один ты во всей поднебесной христианам царь…»

Исполнив волю государя, греки, получив еще большую милостыню, покинули, наконец, столицу, но пройдет еще несколько лет, прежде чем восточные владыки окончательно признают учреждение патриаршего стола в Москве. В истории Русской православной церкви начиналась новая эпоха.

* * *

Кое-как голодную зиму большая семья Михайлы смогла пережить. Труднее было крестьянам, что жили в деревне. Двое сбежали однажды, отчаявшись. Михайло, Алексашка, Матвей и другие мужики рыскали по лесам, нашли обглоданный волками труп одного из беглецов. Ни с чем вернулись домой. Второго поймали под Москвой стрельцы, вернули обратно. Михайло лютовать не стал, но предупредил, что, ежели тот сбежит еще раз, родичам его не поздоровится.

К весне уже во всей державе голод отступил, но в Москве было еще неспокойно, и Михайло едва ли не жил на службе, редко бывая дома.

Архип, окруженный заботой Аннушки, впервые за долгие годы чувствовал себя счастливым. Он нянчился с внучками, воспитывал уже повзрослевших внуков. Тринадцатилетний Матвей часто упражнялся с дедовой саблей во дворе. Архип, сидя на крыльце, наблюдал за ним, иногда подсказывал:

– Легче удар, Матвеюшка, легче!

– Деда, ты ведь сам бьешь, будто молотом! – усмехнулся Матвей, встряхнув влажными от пота волосами.

– Так я, чай, не воин, как батька твой! Я кузнец. А тебе надлежит воином стать!

Васька сидел по обыкновению возле деда, тоже наблюдая за братом. А сам просил:

– Деда, а расскажи еще про Казань!

– Так ведь сказывал уже, – обнимая внука, отвечал Архип.

– Сказывал! Лучше, Васька, давай на палках драться. На саблях не станем, а то ненароком отрублю тебе чего, – задирая брата, говорил Матвей.

– Не хочу я с тобой драться! – с раздражением отвечал Васька.

– Испугался? – надменно задирая подбородок, спросил Матвей.

– Детки, не ссорьтесь! – наставлял Архип. Замечал с тревогой, что внуки не больно дружны. Разные они! Матвей, очень похожий на отца и лицом, и нравом, увлекался военным делом, любил оружие (уж больно радовался, когда Архип подарил ему свою старую саблю) и все чаще задирал младшего брата, который был явно слабее его. Васька же всегда находился подле матери или деда, помогал по хозяйству, владел грамотой и даже научился под присмотром Архипа писать. Матвею наука никак не давалась…

Васька очень привязался к деду, любил слушать его истории о походах и войнах царя Иоанна, о далекой Сибирской земле, со страхом внимал рассказы об опричнине и разорении Новгорода. И сам делился страшными воспоминаниями:

– Я ведь помню, деда, как нашу деревню литовцы сожгли. И как литвин матушку по лицу бил…

Под огнем лучины Васька читал книгу, кою Михайло чудом раздобыл еще в имении Шуйских.

– Деда, а ты откуда грамоту ведаешь? – спрашивал Васька с интересом.

– Кузьма, тот кузнец, что меня воспитал, не токмо делу своему обучил, но и грамоте, коей сам владел…

Укладывая девочек спать, Анна с нескрываемым счастьем глядела на сыновей, что сидели подле Архипа вечерами. Как же стало легко и спокойно, когда отец нашелся спустя долгие годы! И только в те годы, пока он с казаками ходил в Сибирскую землю, осознала Анна, что безмерно любит его, что это самый дорогой и близкий ей человек. А может, всю любовь свою она отдавала детям и отцу, ибо с Михайлой никакой любви уже давно нет?..

С Алексашкой иначе обстояли дела. С самого начала Архип чувствовал, что меж ними не стена – пропасть. Хоть и привыкали друг к другу,