Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

– Надобно посоветоваться с Иовом. Может, он подскажет, какой сан или епархию мы сможем предложить владыке, – сказал царь. – И сделать это надобно скорее. Завтра же на заседании думы мы составим послание патриарху…

Было видно, что Феодор устал ждать. «Как бы промашек не было, сейчас он на все согласится, лишь бы на Руси был патриарх. Этого нельзя допустить», – подумал Борис, а сам спросил опасливо:

– Здоровье позволит тебе, государь, присутствовать на заседании думы?

– Недуг не помешает мне, нет, – заверил его Феодор, – нельзя мне быть ныне в стороне.

– Тогда я оставлю вас. Отдыхай, государь, тебе надобно набираться сил, – проговорил Борис. – Но, прежде чем уйти, я не могу не напомнить тебе, государь, о наших врагах, кои могут помешать нам в любую минуту! Я не ведаю, откуда они нанесут удар. Но уверен, что, осмелев, они воспользуются княгиней Марией Старицкой…

Феодор слушал, отворотив взор. Ирина же глядела на брата, и тот заметил, как хищно загорелись ее глаза.

– Княгиня ничем не обделена, у нее есть земля, поместье, холопы, кормится она из твоей щедрой руки, все как ты и велел. Она ничего и не лишится, но надобно ее отправить в монастырь, государь! Там ее не достанут наши враги. И она, государь, не будет представлять опасности для тебя, ибо не сможет занять трон, ежели примет постриг…

– А ее дочь? – Феодор вскинул на Бориса тяжелый взгляд Иоанна.

– Она будет при матери до тех пор, пока возраст не позволит выдать ее замуж по твоей воле, государь…

– Мария – моя сестра! – повысил вдруг голос Феодор. Ирина, силясь успокоить мужа, гладила и целовала его руку, сжавшую резной подлокотник кресла.

– Ее отец тоже был братом твоему батюшке, и ты сам помнишь, чем все обернулось. Не хотел разгневать тебя, государь, всего лишь напомнил тебе…

– Довольно! Довольно! – Феодор весь забился в своем кресле, Ирина с полными ужаса глазами дала знак брату, чтобы он ушел. Борис откланялся и, пятясь спиной, вышел из покоев. За закрывшейся дверью он слышал, как Ирина что-то ласково бормотала мужу, силясь унять его гнев. Борис дотронулся до своего лба – он был весь в испарине. Взгляд покойного Иоанна, который он порой наблюдал во взоре Феодора, по-прежнему вселял трепет и страх, с коим было не совладать…

На следующий день Боярская дума, услышав о предложении патриарха из уст Щелкалова, зашумела, заспорила и заявила в один голос, что негоже ставить Иеремию патриархом в Москве. Иов, также присутствовавший на заседании, смиренно молчал, полностью вверив свою судьбу Борису (знал, что последнее слово будет за ним и он сделает все возможное для своей выгоды). Перед тем как бояре собрались, они долго советовались, укрывшись в дальнем углу, о том, что можно предложить патриарху взамен.

– Ежели владыка желает остаться на Руси, то мы сможем отдать ему епархию во Владимире. Сие щедрый дар, – объявил с места Борис, озвучивая то, о чем они договорились с Иовом.

– У нас свой митрополит, его и надобно ставить, – сказал с места Федор Никитич Романов.

– Греков в наши дела пускать негоже, – задирая седую бороду, молвил Федор Михайлович Трубецкой. Государь Феодор Иоаннович, бледный от слабости, сказал наконец:

– Тогда надобно от лица думы написать патриарху послание о том, что готовы мы ему отдать Владимирскую епархию, ежели он благословит нас на учреждение патриаршего стола…

Уже после заседания, когда бояре откланялись государю и стали покидать думную палату через низкую сводчатую дверь, царь подозвал к себе Бориса.

– Я много думал о твоих словах… О княгине Марии Владимировне, – говорил он, отводя глаза, – верю словам твоим. Ежели так будет лучше, подготовь указ, я приложу позже печать свою.

Борис учтиво поклонился, уже понимая, что Ирина в личном разговоре с мужем смогла его уговорить на то, чтобы раз и навсегда отстранить княгиню от двора и престола.

– Токмо, – Феодор воздел палец и будто пригрозил им, – пущай ни она, ни дочь ее не будут ничем обделены. Отпишите ей полагающиеся земли и деревни, содержание ее я возьму на себя. Дочерь будет подле нее. Пока…

Феодор Иоаннович устало поднялся с трона, схватился за посох. Было видно, как трудно даются ему эти слова. Борис снова поклонился, пропуская Феодора мимо себя:

– Все будет исполнено, государь…

Ответ Иеремии на боярское послание не заставил себя ждать. Ехать в захолустный Владимир он считал унижением и молвил посланнику Щелкалова:

– Занеже патриарх при государе всегда был! Ежели хотят они оставить Иова митрополитом, пущай определят его в другой город. В тот же Владимир! Я же стану первым патриархом Московским…

Уже на следующий день к владыке явился тот же дьяк и, почтительно кланяясь, объявил волю государя – он желает видеть патриархом нынешнего митрополита – Иова, и никого боле.

Как, гневаясь, раскрасневшийся Иеремия ходил по покоям и переходам, кляня тот день, когда приехал в Москву, посланник Щелкалова уже не видел, откланялся, так и не получив ответа.

И пока продолжались эти долгие переговоры, по Москве поползли зловещие слухи – в монастыре был удавлен князь Иван Петрович Шуйский…

* * *

Молва о смерти прославленного князя началась еще до того, как его пристав Иван Самсонович Туренин внес вклад по покойнику. Игумен Марк, только-только поставленный во главе обители, смиренно принял из рук Туренина выделенное самим Борисом серебро и благословил уезжающего в Москву пристава. Сторожить тут более никого не требовалось…

Монахи, что везли из обители в Кирилловское поселение снедь на продажу, говорили со страхом мирным жителям, что-де князь Иван Петрович Шуйский умер в келье от печного угара. Весть о гибели народного любимца быстро распространилась по Русской земле и обогнала даже самого Туренина, чей возок уже ехал в Москву сквозь метущую поземку. Поглядывая в мутное оконце возка на непроглядную темень, он думал о том, что Борис должен остаться доволен. Люди Туренина сделали все, дабы смерть князя выглядела как несчастный случай. Игумен Марк, дороживший своим новым назначением, не только не мешал приставам выполнять приказ из Москвы, но и помогал чем мог. Например, переселил старца Иону в дальнюю келью, куда запретил являться другим монахам. Однако в тот роковой день ничто не могло скрыть едкий запаха дыма, тянущегося из дальней кельи, где отшельником жил опальный князь…

Сидя в покачивающемся на ухабах возке, Туренин закрывал глаза и видел перед собой Ивана Петровича. Это был глубокий старец, осунувшийся и похудевший, с седой неопрятной бородой, отросшей уже ниже груди, и с совершенно пустым, безразличным ко всему взглядом. Таким Туренин видел его в