Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

королева не любила Щелкалова за притеснения, кои он устраивал английским торговцам, Бориса же она любезно называла «благороднейший наш кузен». Так она обращалась к Годунову, когда просила его повлиять на Щелкалова, дабы «устранить происки некоторых лиц, коим завидно, что нашим гостям оказывается более милости, чем прочим иноземцам!» Андрей Яковлевич усмехался, читая копию этого письма, в мыслях своих ругая королеву самыми похабными словами. И глава Посольского приказа с нетерпением ждал ответа Бориса, ожидая, что тот попытается вступить с ним в борьбу ради расположения Елизаветы. Но нет, Годунов проявил здесь крайнюю осторожность, ответил королеве, что всегда готов оказать английским купцам свою поддержку, но о предоставлении им каких-либо еще привилегий не сказал ни слова.

Щелкалов понимал, что Борис не спешил вступать в борьбу с могущественным главой Посольского приказа. Почему? Боялся? Или надеялся на союз?

Не спешил с этим и Андрей Яковлевич. Хотя делал выпады против Годуновых во время их борьбы с Шуйскими. Именно его люди сделали все, дабы было известно о тайных переговорах Бориса с германским принцем во время болезни государя. Щелкалов, помнивший суровые годы Иоанна, тогда был уверен, что Годуновы будут уничтожены. Но он не подумал о государе Феодоре, лишь воля коего не дала Шуйским раздавить их. И после в борьбу Бориса и Ивана Петровича Шуйского он более не вмешивался, наблюдал со стороны, как за барахтающимся на середине озера щенком: выдюжит или нет? Выдюжил, стал сильнее и теперь, подчинив себе и церковь в лице малодушного Иова, и обезглавленную, безвольную Боярскую думу, правит страной. Казнит и милует, придумывает новые законы, строит города, поддерживает отношения с английской королевой, обсуждает с германским императором союз против турок. Теперь еще и добьется того, дабы учрежден был патриарший стол в Москве! Добьется!

Но одного не забывал опытный царедворец Щелкалов: в Угличе, в окружении клана Нагих, подрастает младший сын покойного Иоанна. И что будет, когда он вырастет? Станет терпеть присутствие Годуновых при дворе? Тех, кто запер его, младенца, в Угличе? Тех, кто незаконно правит державой? Едва ли! А надежда на то, что царь Феодор (что сейчас мирно поедал рыбную похлебку, отрешенный от происходящего вокруг) оставит наследников, крайне мала! И вернутся к власти Нагие…

А с Нагими у Щелкалова отношения тоже были тяжкими. В свое время Афанасий Нагой по приказу государя Иоанна ворвался в дом Щелкалова, люди его били Андрея Яковлевича палкой по ногам, Нагой же ограбил его подчистую. Не простил Щелкалов ему этого унижения и тоже сделал многое, дабы устранить Нагих от двора вместе с этим царским выродком. Таким образом, у Щелкалова и Бориса есть общие враги. И потому Андрей Яковлевич не боролся с Годуновым, позволял ему играть в посольские дела, в вершителя судеб целой державы. Пока позволял…

Борис издали поймал взгляд Щелкалова, и тот не растерялся, поднял кубок, как бы приветствуя его. Годунов кивнул, учтиво улыбнулся и поднял в ответ свой кубок.

– Чего он, аспид, смотрит сюда? – глядя в свое блюдо, пробормотал Дмитрий Иванович.

– Пущай смотрит, – с улыбкой отвечал Борис.

– А насчет патриаршего стола, как и говорили, напрасно ждали мы два года! Денег столько дали! Все впустую! Теперь бы своего не упустить…

– Для размещения патриарха все готово? Ему скоро ехать надобно, отдыхать с дороги, – как-то отрешенно ответил на это Борис.

– Давно готово…

Патриарха и его сопровождающих разместили на подворье Рязанского архиепископа. Им предоставлено было все, что они могли пожелать, но… подворье было оцеплено множеством закованной в броню стражи. Было видно, как горожане, прознав о присутствии патриарха, толпами шли к нему, дабы преклониться, попросить благословения, помолиться подле него. Но стража грубо отпихивала их прочь, угрожала оружием.

– Мы что, пленники здесь? – опасливо спросил Элассонский архиепископ Арсений. Сдвинув брови, патриарх направился к дверям, дабы самому выйти к горожанам, но это ему не позволил высокий, закованный в броню ратник.

– Не велено выпускать тебя, владыка, таков приказ государя. Много недругов нынче на Москве, – донеслось из его густой черной бороды.

– А ежели мы захотим выйти на рынок? Не умирать же нам здесь от голода? – спросил из-за спины остолбеневшего патриарха митрополит Иерофей.

– Только ежели государь дозволит.

Патриарх и его спутники еще не осознали, что без скорейшего согласия на учреждение патриаршего стола на Руси им не дадут уехать из Москвы. Пока они всерьез поверили, что государь действительно беспокоится об их безопасности. Но они поймут истинную причину. Со временем. Борис Годунов умел ждать…

14 глава

Задрав голову, Архип завороженно глядел, как чудно́ смотрятся новые, обитые луженым железом разноцветные главы Покровского храма[6]. Особенно выделялись они на фоне тяжелого серого неба. Накрапывал дождь. Мастера оканчивали работу над куполами и разбирали строительные леса.

– Истинно, чудо, – послышался голос Васюты, молодого парня, с коим Архип познакомился на строительстве Царь-города. Он стоял рядом, сложив лодочкой ладонь над глазами, подняв кверху свой подбородок, поросший редкой порослью.

– Пойдемте отсель. Работа наша тут окончена, – позвал их Никодим, высокий сухощавый мужик, похожий на цыгана. Крякнув, он взвалил на сутулые плечи мешок с пожитками. Все трое, развернувшись, побрели прочь, вливаясь в многолюдные улочки Москвы, кои наводнены были нищими, попрошайками, юродивыми. Они сидели подле закрытых лавок у торговых рядов, у стен, грязные и изможденные, тянули заскорузлые руки к проходящим мимо горожанам. Вот молодой парень, не иначе как дворянин, судя по кафтану и поясу, тоже стоял подле дороги, стыдливо протягивал ладонь, бормотал что-то про хлеб…

– Обнищал, отощал народ русский, – проговорил со скорбью Никодим.

– Отощаешь тут, – заметил Васюта, – хлеба уж который месяц не видали!

Голод появился в стране постепенно, словно подкрадываясь. Весь минувший год был дождливым и холодным, и теперь из-за худого урожая цены на хлеб были так велики, что им попросту перестали торговать.

На площади неподалеку от Варварки горожане, серые и ослабевшие, сновали мимо перекладины, на коей висели пятеро повешенных. Возле них на черном от крови колу сидел чернобородый мужик с вырванными ноздрями и отрезанным ухом. Приземлившийся на его вихрастую макушку ворон старательно, по кусочку выдергивал из отверстого рта то, что осталось от языка. Архип замедлил шаг, вглядываясь в изуродованное лицо покойника. Хоть оно уже и было изъедено птицами, Архип не мог не узнать Богдана Барбошу. Прекрасно помнил, как покойный атаман хотел его зарубить, когда Архип звал казаков на службу к Строгановым. А теперь он насажен на кол на одной из московских торговых площадей, поедается птицами, мокнет под холодными осенними дождями…

– Это, видать, и есть