Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

еду – любимые его блинчики, которые потом нафарширует толченой картошкой, луком, чем-то еще, и он будет уплетать за обе щеки те блинчики, обмакивая в подсолнечное масло, дух от которых заполнит все уголки их жилища. Вот и еще одна картина: берег реки Ия, и они вдвоем на своем излюбленном месте у большого камня, и он прижимает к груди любимую, вдыхает аромат ее волос, и она шепчет ему разные слова, торопясь сказать что-то главное, заветное, что у каждой женщины бывает приготовлено для такого случая.

Кто-то трясет за плечо. Открыл глаза – Леха Норов. И – шевеление грязных, потрескавшихся губ:

– Слышь, Васька, ты завтра подмогешь мне сделать норму, а я притащу тебе хавки? По рукам?..

Выжидаючи смотрит постоянно слезящимися глазами, повторяет:

– Подмогешь?..

Есть хочется всегда – так хочется, что кажется, за булку хлеба отдал бы половину жизни. Но его, Маркина, жизнь здесь никому не нужна. Здесь нужна его работа.

– Ладно, – бормочет, отворачиваясь, чтобы впасть в некое забытье, которое принято называть сном, потому что здесь, на Колыме, это вовсе не сон, а нечто вроде бредового состояния, в которое впадает человек, как только закрывает глаза.

Бить шурф – это долбить ломом в грунте яму размером метр десять на восемьдесят сантиметров до золотоносной жилы. Бить в глубину столько, сколько потребуется. Однако самое большее – до двух метров. Грунт делится на пять категорий, и самый тяжелый – гравий с промерзшей глиной, относящийся к пятой категории.

Еще бьют бурки. Бурка – это пробитое ломом же круглое отверстие до сорока сантиметров глубиной. Пока бьешь, заостренный конец лома превращается в круглый, и тогда надо снова идти в кузницу – оттягивать. Выдолбленный грунт вынимается специальной ложкой – по горсточке. Затем в шурфы и бурки закладывают взрывчатку, соединяют проводами и производится массовый взрыв. После взрыва приходит экскаватор и вынимает грунт – так готовится фронт работ на все лето.

Работа зимняя здесь самая тяжелая. Тяжела и жизнь зэка, каковым теперь числится и Василий Маркин.

Леха Норов под утро не явился, и на этот факт обратили внимание все проживающие в бараке – к тому времени Маркина переселили на освободившееся место. Освободившееся, потому что еще один зэк на этой проклятой не единожды Колыме окочурился.

Однако очень скоро донесли, что Леху якобы урки прихватили на шулерстве, и Норову воткнули в бок заточку, в результате чего тот попал в местную больничку.

В больничку мечтают попасть все, пусть даже таким путем, как Леха.

Если на обычной работе человека не ставят ни во что, то больничка – единственное во всей лагерной жизни место, где каждый обогрет и обласкан, потому что здесь, как нигде, озабочены заботами о плане, о норме, о рабочих руках, которые никогда не бывают лишними. Здесь, в барачном помещении, побелены стены, поставлены железные кровати, но самое главное – это то, что кровати застелены чистыми простынями, имеются одеяла и подушки. И кормежка, которую зэки промеж собой называют хавкой, здесь лучше некуда.

О главном враче прииска Варваре Петровне Хомутовой в лагере ходили легенды: будто бы от незадачливой любви к красивому офицеру завербовалась она на Север и здесь же осталась навсегда. Женщина эта была уже в годах, но не на столько, чтобы утратить былую красоту. Варвара Петровна отличалась твердым мужским характером, защищая своих «пациентов» перед лагерным начальством, а случалось – и перед воровским беспределом. Попавший под ее крыло опрофанившийся зэк мог уже не бояться за свою жизнь – Варвара Петровна не допустит воровского смертоубийства.

Так же сильно, как она заботилась о выздоровлении зэков, она не любила симулянтов и мелких воришек, зарившихся на медицинский спирт или претендующих на какие-то особые привилегии. Таких вышибала немедля, оттого здесь всегда и был порядок.

Леха Норов действительно испытал воровской заточки, но все понимали, что не за шулерство – за шулерство здесь били зверски и не было таких, кто бы выжил после тех зверств. Леху наказали за то, что ссучился. Наказали свои же воры, с кем ел-пил из общего котла.

Однако сказать, что попавший в больничку уже полностью освобождался от работы, означало бы сказать неправду: больные, как только становились на путь выздоровления, облагались посильной «трудовой повинностью». В зимние холода убирали на территории лагеря снег, прометали полы в бараках, участвовали в вывозке окочурившихся на лагерное кладбище, подносили дрова к печам, полностью обеспечивали всем тем, что было необходимо – водой, теплом, чистотой и так далее. А вот летом всех способных работать выгоняли на сбор ягоды голубицы, чуть позже – брусники, от которой склоны сопок были краснее красного.

Задача больного – набрать и сдать приемщику четыре ведра ягоды в день. Набрать не проблема, главное – забраться на сопку. И бывало такое: торопится зэк побыстрее справиться с поставленной перед ним нормой, хватает ягоду обеими руками, а принесет на приемный пункт ведро, а приемщик возьмет и со всего размаха шурнет ягоду на землю – это значило, что в ягоде много мусора. И снова взбирается зэк на сопку.

Вернувшийся из больнички Леха Норов оправдывался перед прежними дружками, будто звонил он не на работу, а на обед и нож воровской не целовал. Ему не поверили и Леху все же зарезали. Кто, за что – о том не помнит даже Колыма, потому как если помнить всех, то никакой памяти не хватит – слишком много легло людей в безымянные могилки мерзлой колымской землицы.

Василий Маркин отнесен был к масти мужицкой, но осужденных по 58-й статье здесь особенно и не притесняли, так как политические преобладали на колымской каторге и могли за себя постоять.

Нельзя было и сказать, что летнее время года, к примеру, было предпочтительнее перед зимним. Летом вовсю шла добыча золота, а это своя каторга.

Иные освобождающиеся не спешили возвращаться на Большую землю, оставаясь в качестве вольнонаемных. Случалось, что иных уговаривало начальство, но это был уже народец грамотный, имеющий соответствующее образование и опыт работы на Большой земле. Может, кто-то из таких хотел подзаработать деньжат, а иным некуда было ехать, да и не к кому: известно ведь, что забирали целыми семьями, целыми же семьями сгибали люди в многочисленных лагерях ГУЛАГа. Вообще же замечено было, что чем образованнее человек, тем меньше можно было ожидать от него зла. К таким и тянулся Маркин, профессия которого не могла быть востребована на Колыме – о каком-то сельском хозяйстве в тех условиях не могло быть и речи: мерзлота, земля тяжелая, непаханая,