Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

– Босой, на мороз? – не верят.

– А… – неопределенно машет рукой Дуся. – Мы привышны ко всему. Бывалочи, сдернешь с печи каку обдергайку и – за дверь, тока тебя и видели. Явишьси и крадешьси, как воришка, – не приведи господи, на глаза мамане-та попасть. Не будет разбирать, забьет до смерти.

– Так уж и до смерти? – удивляются. – А чё ж ты до сих пор жива?

– Вот сюды попала, дак и жива, – наивно высказывает предположение Дуся. – А так, може, и не жила бы на свети.

– Выходит, счастье тебе выпало, что сюда попала? – донимают.

– Выходит, – соглашается Дуся, не переставая орудовать тряпкой.

– И тебе хорошо здесь? – удивляются теперь организаторы «концерта».

– Хорошо аль плохо – везде нада работать.

В конце концов ей надоедают расспросы, а может, и начинает понимать, что над нею смеются. Дуся вдруг выпрямляется, подбоченивается, оглядывая зэков, произносит всегда одно и то же, будто ставит точку:

– Вас, оглашенных, на работу пора бы выгнать, дак зубы не скалили бы.

Все дружно смеются.

Дусе на вид было лет сорок, и находились такие, кто пробовал подкатываться к простодырой – все ж баба, а тепла женского всякому хочется. Подкатывались и попадали под тяжелую руку крестьянки, а это все одно что лечь под кувалду на наковальню.

Но, видно, душа русской женщины столь же загадочна, сколь неисповедимы пути Господни. Дуся в конце концов обратила свой взор на вечного истопника больнички – неказистого мужичонку с обидной кличкой Сопля. Сопля тот попал на Колыму по какой-то воровской малости, но на полную зэковскую катушку. Обычную колымскую работенку по причине своей слабосильности исполнять не мог, за что перепадало несчастному и от охранников, и от собратьев по нарам, отчего Сопля время от времени оказывался на больничной койке. И однажды главный врач Варвара Петровна своей волей оставила Соплю при больничке. Менять же ее решение никто не стал.

Дуся с Соплей умудрились произвести на свет белоголового мальчонку, который крутился тут же, возле матери и отца.

Сразу после войны, когда у обоих закончились сроки заключения, все трое канули в необъятных просторах Советской Родины.

В колымской эпопее это, может быть, одна из самых нехитрых историй со счастливым концом, неизмеримо больше с трагическим, отчего земля здесь усеяна бесчисленными захоронениями, о которых никто уже не помнит. Мало кому удавалось дотянуть и лямку своего срока. Василий Маркин был одним из немногих, кто в 1948 году отправлен был на поселение.

8

Маркин шел по поселку, и встречный народ не узнавал его. От того бывший зав. отделом пшеницы, а потом и бывший враг этого вот, проживающего в поселке селекционной станции, народа, испытывал странное чувство, будто его, Василия Степановича Маркина, здесь нет и никогда не было. Не было молодости, горячей работы, грандиозных планов, безудержной отваги и решимости – торить новую дорогу в селекционной науке. Не было соратников, коллег, сослуживцев. Не было любви, семьи, соседей, друзей.

Ничего не было. И вот он, Василий Маркин, идет по совершенно чужому ему поселку, где уже давно живут новые, не знаемые ему люди, а сама селекционная наука шагнула далеко вперед: появились новые сорта пшеницы, и не только пшеницы. Без него шагнула, а он, Василий Маркин, остался где-то на обочине жизни – всеми забытый, никому не нужный, преданный своим прошлым. Да-да, преданный своим собственным прошлым, которое, как известно, есть только у того, кто оставляет за собой приметный след – в написанных книгах, построенных мостах, зданиях, гидроэлектростанциях, новых сортах.

А что оставил после себя он – здесь, на Тулунской селекционной станции, куда стремился столько лет и куда наконец пришел с сердцем, отягченным пережитым, с думами о несвершенном, с душой, скорбящей и опустошенной страданиями?.. Что?..

И он почти никого не узнавал. Мимо него проходили все не знакомые ему люди, куда-то спешили, о чем-то говорили между собой, с любопытством поглядывая на него, Василия Маркина, видно, спрашивая себя: кто он, зачем здесь, что ему надобно и какая забота привела его в поселок?

* * *

Рядом с элитным выросли новые склады, автогараж, где стояли комбайны, сеялки, прицепной инвентарь.

А солнце светило ярко, резало воспаленные глаза, заливало светом улицы, дома, реку, тонуло в зелени деревьев.

По широкому двору ходили люди, грузились машины, здесь же суетился кладовщик с бумагами в руках, видно, накладными на отписываемый груз, на него наседали шофера, и он как мог отбивался от них – горластых и напористых.

У входа в контору стоял высокий мужчина и с кем-то разговаривал, в нем Маркин узнал своего последователя Александра Соловьева – заматеревшего, вошедшего в зрелые года, уверенного в себе, которого Маркин помнил еще совсем молодым человеком.

Остановился неподалеку в ожидании, что на него обратят внимание. Соловьев взглянул в его сторону раз, затем другой, в глазах отразилось нечто вроде удивления, подошел к Маркину:

– Ты, Василий Степанович, или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься, Александр Александрович. Прибыл в Тулун, не удержался, чтобы не побывать на селекции: увидеть знакомых, пообщаться, узнать, как и чем вы тут жили без меня почти двадцать лет, поклониться родным могилкам.

– И правильно сделал, Василий Степанович, ведь в новых сортах есть и твой труд, хотя…

Соловьев замялся, будто не решаясь сказать о чем-то важном для гостя.

– Говори-говори, я не кисейная барышня, привык и не к такому.

– В сортовых свидетельствах, к сожалению, в силу известных тебе причин, не отмечено твое имя. Но ты ведь сегодня еще не реабилитирован?

– Нет, но буду, известия жду со дня на день. Слишком долгим был путь к реабилитации. Слишком многое упущено, похоронено, позабыто-позаброшено. А начинать сызнова – возраст уже не тот, да и внутри пусто. Что касается сортовых свидетельств, то это, как мы с тобой понимаем, не окончательный документ, даже Конституция подправляется. А моего вклада никуда не денешь – он в гибридах, линиях, периодичности, лабораторных исследованиях и так далее. Да что я говорю, ты ведь не дилетант какой-нибудь.

– Коли реабилитирован, то и вопрос можно будет поставить на ученом совете совсем по-иному.

«Правильно толкуешь, – подумал про себя Маркин. – Тебе-то деваться некуда. Вы все здесь, видимо, надеялись, что я не вернусь, а я – вот он, нарисовался – не сотрешь».

– Что это мы, Василий Степанович, все о работе, давай завернем в магазин да пойдем куда-нибудь, отметим встречу.

– Я не прочь отметить, да прежде хочу зайти к вашему руководству.

– Хорошо. Я тем временем в магазин,