Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

И наконец осенью 1955 года пришли документы по его реабилитации. Маркин явился к начальнику МТС и попросил неделю отпуска за свой счет.

– Да ты чё, Василий Степаныч, кто ж будет работать?

– Уборка кончилась, технику поставите без меня, а с подработкой зерна я разберусь, когда вернусь в Гуран.

– Куда ж ты собрался, ежели не секрет? – только и успел спросить Виктор Васильевич Демин, привыкший к напористости агронома.

– Вот почитайте, – подал ему бумагу Маркин. – У меня дочь в Братске, которую еще надо найти, да, кроме того, навести порядок в кое-каких делах.

– Так ты теперь реабилитирован подчистую? – спросил Виктор Васильевич, хотя спрашивать уже было не о чем – все написано в документе.

– Выходит, что так. С ярлыком «враг народа» покончено. Теперь перед тобой честный, равный со всеми в правах гражданин Страны Советов. Ну и сам понимаешь важность этого документа лично для меня: я его должен показать прежде всего на селекционной станции, откуда меня забрали и направили на Колыму. Затем найти дочь и сказать ей, что ее отец ни в чем не был виноват, ведь и она, бедняжка, натерпелась в своей еще небольшой жизни много такого, в чем виновата была еще меньше, чем ее отец.

– Ладно уж, поезжай. Лошадь я прикажу тебе запрячь. Хотя… – нет. Бери машину. А вот до Братска добирайся как знаешь.

9

Братск в ноябре 1955 года представлял из себя большое старинное сибирское село, которое уже тронули следы упадка. Старожилы Братска знали, что через несколько лет им придется покинуть места, где некогда поселились их предки и где могилы их близких – отцов, матерей, дедов и прадедов. Неумолимо приближающийся исход накладывал свой отпечаток на все: усадьбы не обновлялись и не ремонтировались, отчего заплоты, стайки, риги, сараи и прочие постройки начинали наклоняться, готовые вот-вот завалиться, хотя вложенной в них крепости еще доставало, чтобы простоять, может быть, не один десяток лет.

Близкая кончина родного села, постепенное угасание его плотской сути не могли не перейти на старожилое население и не наложить на него ту же печать уныния и скорби по безвозвратно уходящему, главному, что только и есть у всякого человека. Ведь место, где ты родился и вырос, дом, который построили твои родители или ты сам и в котором услышал первый крик собственного дитяти, где каждая тряпица, каждый чугунок, стол, табуретка, кирпичик в кладке печи, ковшик в лагуне, образ в красном углу обласканы и взлелеяны твоими руками – есть ли на свете что-то, кроме этого, важнее, роднее и ближе человеку?

Нет и никогда не было. Мало того, никогда и не будет, если, конечно, сам человек не переродится своими сутью, нутряным духом, становой жилой и, может быть, даже плотью.

Нельзя было противостоять надвигающемуся и ничего нельзя было противопоставить неизбежному.

Все это увидел в Братске испытавший много чего в своей жизни Василий Маркин, когда, поблагодарив шофера лесовоза, пошел по селу, отмечая про себя происходящие перемены. Может, это и к лучшему, ведь дочь его Тамара будет жить в новом городе, который здесь уже закладывался, начнет жизнь с чистого листа.

«И правильно, – думал он. – Все у тебя, доченька, будет лучше и надежнее, чем было у меня и у твоей покойницы-матери. Правильно…»

* * *

Найти дочь в Братске оказалось нетрудно. С неизъяснимым трепетом сердца вошел в деревянную одноэтажную школу, где Тамара работала учительницей начальных классов.

Она шла по коридору с книжками и тетрадками под мышкой точно так же, как когда-то и ее мать Прасковья Евдокимовна Епихина – юная, красивая, с грустным, обращенным внутрь себя взглядом синих глаз.

Она почти прошла мимо него, стоящего в сторонке у окна и не имеющего сил окликнуть, но Тамара сама вдруг повернулась и направилась к нему, остановилась напротив, спросила голосом Прасковьи:

– Это вы меня искали?

Все внутри Маркина сжалось и готово было разорваться. Он выпрямился, ответил, запинаясь:

– Я, доченька, отец твой. Маркин. То есть я хочу сказать – Маркин Василий Степанович.

– Вы – мой отец?.. Где же вы были столько лет?..

Вместо ответа он протянул ей бумагу о собственной реабилитации:

– Прочти. Тебе документ этот все объяснит.

Тамара читала молча. Отрывалась от бумаги, смотрела на него и снова читала. Вернее, заново перечитывала: изложенное в бумаге доходило до ее сознания медленно и так же медленно сжимала горло судорога, отчего копившаяся годами боль прорвалась рыданием. Тамара плакала на груди отца, а он гладил ее плечи, голову, вдыхал запах ее волос, бережно прижимал к себе дорогого ему, уже ставшего взрослым, человека.

Подошедшая к ним женщина, видимо, директор школы, узнав, в чем дело, обняла молодую учительницу и отпустила с уроков.

Они вышли на улицу и шли молча, не зная, что сказать друг другу. Так дошли до дома, где Тамара квартировала у местных старожилов.

И этот пятистенок доживал свой век, хотя мог бы еще простоять лет сто. Крепкие тесовые ворота с деревянным узором поверху, кованое кольцо калитки, скрип массивных петель и открывшийся двор вместительной усадьбы – все было так, как и должно было быть у доброго хозяина, который устраивался здесь основательно и надолго. Чистый пол ограды прометен со всем тщанием и заботой. Сводчатые окна дома распахнуты в улицу тяжелыми резными ставнями, фронтон завершала толстенная кокора, нависающая резным же набалдашником в виде конской головы.

Как отметил про себя Маркин, усадьба эта имела все те постройки, которые потребны для содержания лошадей, скотины, поросят, овец. За домом – вместительный огород с ригой и огородиком для овощной мелочи.

В то же время нельзя было не заметить, что и эта усадьба была обречена. Обречена не неизбежностью предполагаемого на месте села рукотворного моря, а небрежением своих хозяев, которые уже не хотели вкладывать в нее свою любовь и силу, хотя любви этой у хозяев к своему дому не убавилось, а скорее прибавилось, как прибавляется любви к покойнику, которому вот-вот отправляться в последний путь.

В доме жили одинокие старики. Дед с большой седой бородой сидел у окна и курил трубку. Бабка, что топталась у большой русской печи, обернулась на вошедших, спросила низким глухим голосом:

– Чё, милая, рано-то со школы? Чай, сбежала, аль, може, погнали за нерадивость?..

– Что вы, Марфа Романовна, отпустили меня, директор отпустила, – поспешно ответила Тамара и густо при этом покраснела.

«Чего ж ты краснеешь, милая? Уж не меня ли, вечного зэка, постеснялась?» – подумал Маркин,