Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

необихоженная крестьянскими руками. В такой нельзя было вырастить хлеба. Хлеб Колымы – какой не забыть вовек: вроде камня – сбитый, тяжелый, прогорклый. Может, и не хлеб вовсе, а подобие его, в котором намешана-запечена полынь-трава да какой-нибудь неведомый земледельцу заморский злак, призванный не уронить силы человека окончательно, но и не прибавить.

Среди таких-то освободившихся, но задержавшихся по месту заключения порой и происходили вовсе крамольные по тем временам разговоры, свершающиеся чаще всего за бутылкой водки. К ним, если была возможность, прислушивался Маркин, которого не отпускала одна-единственная мысль: как так случилось, что и он, и такие, как он, несчастные оказались на этой Богом забытой земле – без всяких прав, без намека на какие-либо права, без своей воли и без всякого смысла, оставляя здесь здоровье, молодость, надежды на обретение когда-нибудь свободы, возможности что-то сделать, создать, свершить, обрести семью, родить дитя, построить дом, вырастить дерево?..

Как-то оказался поблизости сидящих за бутылкой водки бывших заключенных, а теперь высоко стоящих над теми, среди которых они еще недавно были сами. Это были инженеры Александр Михайлович Морозов и Валерий Степанович Полевик. Один организовывал работу зэков сразу на нескольких рудниках, другой отвечал за заготовку и установку крепежных стоек.

– А я тебе говорю, что Гуталин здесь ни при чем (Гуталин – кличка, данная Сталину в Колымских лагерях). – Это горячился Морозов. – Его так же подставили так называемые бывшие «братья по делу», то есть троцкисты. И продолжают подставлять. Гуталин поднял страну с колен, сумел организовать народ на великие стройки, дал в руки народа тот самый факел, который осветил путь в лучшее завтра.

– Вот именно – факел, но какой и кому дал – это еще надвое бабушка сказала, – гнул свое Полевик. – Его факел – кандалы и тюрьмы для народа. А дал он эти кандалы все тому же народу. Но скажи: можно ли в кандалах далеко уйти? И куда уйти, в какое лучшее завтра?.. Нет, уважаемый Александр Михайлович, в кандалах далеко не уйдешь. Классовая борьба будет всегда, при любом строе и любом правителе. Потому что любой правитель – узурпатор. И, чтобы он ничего не знал и не знает о судьбах миллионов зэков, оказавшихся таковыми по его милости?.. Не верю. Люди для него – мусор.

– Не скажи, Валерий Степанович, сейчас люди идут в атаку с именем Гуталина, то бишь Сталина. – Разговор происходил во время войны, и сведения о ней просачивались со скоростью неимоверной. – И ты полагаешь, что люди на столько слепы, что не понимают, кто ими руководит, куда ведет? Люди бьются за свободу и независимость своей Родины – в этом все дело. Объединительной же идеей и является для них Сталин как олицетворение вождя страны, Родины, за которую они готовы отдать жизнь. Сталин же создал ту мощнейшую экономику, которая теперь противостоит военной машине всей Европы, которую Гитлер объединил под свои нацистские знамена. А возьми твоего Троцкого: где он был и чем занимался в то время, пока Сталин созидал страну? Болтался по заграницам, проедая денежки, отпускаемые ему в избытке ненавистниками Советского Союза. Именно Троцкий в русском народе видел народ, который не жалко. Народ, который можно, словно поленья, сотнями тысяч, миллионами подбрасывать в мировой костер революции и сжечь его целиком – только бы в мире установился тот порядок, который бы его устраивал. И нынешние лагеря Колымы – лишь продолжение его линии на устройство трудовых армий, чем он начал заниматься с восемнадцатого года.

– Вот-вот, ты даже себе противоречишь. Если Гуталин такой хороший и всеми путями и средствами борется с последствиями троцкизма, то что же он всю страну накрыл сетью лагерей или, как там по-твоему, трудовых армий, в которых сегодня бесправные зэки добывают золото, руду полезных ископаемых, валят лес, строят какие-то объекты и тому подобное, выполняя самую трудную работу: почему же он не отказался от оставленного ему Троцким наследства и не попытался устроить жизнь как-то по-другому? Почему?..

– Самая трудная работа сегодня, Валерий Степанович, на фронте, и Сталин там, где народ, – на своем месте целиком и полностью разделяя его судьбу.

– Гуталин – в теплых кабинетах Кремля, а не на фронте, – запальчиво возражал Полевик. – Он же и разжег эту войну.

– Это каким же, позволь, образом? – спрашивал уже начинавший злиться Морозов.

– А таким: строй, при котором людей за здорово живешь миллионами бросают в лагеря, мировой общественности не нужен.

– А Гитлер, с его нацистской политикой, нужен? Гитлер, если следовать твоей логике, и представляет мировую общественность? Что-то ты, дорогой Валерий Степанович, начал заговариваться. Уж не водка ли на тебя подействовала? Я думаю, что колымские лагеря по сравнению с концетрационными лагерями Гитлера, в которые он загнал половину Европы, – райские кущи. Тебя бы самого туда поместить, так не стал бы выгораживать подлинного врага народа Троцкого.

– Меня?.. За что же?.. – распалялся и Полевик.

– За то, что ты самый настоящий махровый троцкист – вот за что!.. И место твое по праву – здесь и нигде больше!..

– Я?.. Троцкист?.. Да пошел ты…

Полевик матерно выругивается, и друзья расходятся, чтобы через некоторое время сойтись за бутылкой снова. Сталкивался Маркин вовсе с нелепым.

В больничке работала санитаркой бывшая колхозница Дуся – совершенно безграмотная, глупая баба, оказавшаяся на Колыме по такой же глупой случайности. Дуся на воле была ударницей колхозного труда, и ее, по рассказам, даже чем-то наградили. Судя по тому, как она добросовестно выполняла свои обязанности, в то верили все находящиеся на излечении зэки.

Появления Дуси в больничке ожидали с нетерпением, превращая разговоры с нею в самый настоящий бесплатный для себя концерт.

Предположим, кто-то с серьезным видом спрашивал:

– Дак ты, Дуся, у себя в деревне была кэнээркой и троцкисткой (кэнээр на языке зэков – контрреволюционер)?

Дуся поднимала голову от тряпки, согласно кивала головой:

– А шо, и була пианеркой, ишо с хвлагами ходили, песни орали. А трахтористкой бысть не привелось – у нас на всю деревню бул тока един трахтор. Степка Булов бул трахтористом-та…

– Дак за чё ж тебя посадили-то, Дуся?

– За ето и посадили. Следователь мне: «Ты, – грит, – пианерка»? А я шо ж, врать буду, шо ли? Я и грю: пианерка, мол. Он мне опеть: «И книжки читаишь?» «Читаю», – грю. «Каки?» – спрашиваит. «А всяки», – отвечаю. «И запрешенныи?» – допрашиваит. «Таки, каки мне маманя не велит», – отвечаю.

– Дак маманя у тебя, выходит, умней тебя? – продолжается «концерт».

У мамани моей ум в скалке аль ухвате: как понужнет, дак летишь потом пулей из избы в сенцы, из