Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

«Где он теперь, Владимир Михайлович Блажной, может, и на свете нет его?» – подумалось и тут же забылось, ибо внимание его отвлек Соловьев, остановившийся как раз на том месте, где они когда-то часто бывали с Прасковьей.

Маркин огляделся, вдруг почувствовав, что сердце в груди забилось сильнее, дыхание участилось, знать, ничего не забылось, не поросло быльем, не ушло в туманную даль прошлого.

– Здесь посидим или дальше пойдем? – спросил Соловьев.

Ничего не ответив, Маркин пошел дальше, а его спутник, больше ни о чем не спрашивая, последовал за ним.

Остановились напротив переката, где Ия будто переваливалась через гранитные камни, нежась и играя в лучах яркого солнца.

Здесь меньше было растительности, от чего шире открывался простор реки, леса, скалистых берегов. Сели под тень черемухового куста.

– Я вот что хотел у тебя спросить, – после выпитой первой рюмки сказал Маркин. – Моя работа была в такой стадии, что отдельные сорта хоть завтра отдавай на испытания. Неужели и эти не отмечены моим именем?

– Ты о пшенице «сибирка 1818»? – переспросил Соловьев, который не знал, что ответить своему бывшему наставнику.

– О ней и о других тоже.

– «Сибирка» была районирована в 1940 году, мы ее со своим отделом еще дорабатывали. «Тулун 14» – в 1942-м – и с этой было немало работы. «Ударница» – в 1947-м. «Иркутская 49» – в 1952-м. «Иркутская 147» должна получить свидетельство уже в этом, 1955 году. А в будущем, 1956-м, ожидаем высокой оценки еще одному сорту – пшенице «скала». Этот превзойдет все предыдущие сорта по всем показателям, прежде всего по урожайности, устойчивости к заморозкам, полегаемости. Так что все в свои сроки. В 1938-м, когда тебя арестовали, «сибирка», например, была передана на сортоиспытания, а через два года ее районировали.

– Выходит, что, кроме моих сортов пшеницы, над которыми я работал, за эти восемнадцать лет другие сорта и не появились? – усмехнулся Маркин, понимая, что его вклад в селекционную науку тулунской станции не так уж и мал.

– Выходит, не появились. Я твои сорта дорабатывал и, признаться, потрудился всласть. Но «скала», повторяю, превосходит все предыдущие сорта вместе взятые. Это будет сенсация на всей территории Сибири и Дальнего Востока, – с ноткой гордости в голосе произнес Соловьев.

– Сан Саныч, дорогой, я думаю, тебе как опытному селекционеру не надо объяснять, что твоя хваленая «скала» взялась не на ровном месте. Ей предшествовал и мой труд, и Мусатова, и Гусельникова.

– И труд Антонины Николаевны Скалозубовой, которую ты не знал, но вклад ее в селекцию пшеницы очень заметный. И труд лично мой, я ведь уже более пятнадцати годков на селекции, за эти годы перелопатил материала – дай бог каждому. Ты-то ведь и всего-то не полных пять лет, – продолжил в запальчивости Соловьев. – Все мы работали, используя один и тот же материал. И не моя вина, что тебя арестовали.

– Не заводись, я тебя и не виню. Тут вообще нельзя никого винить, разве сволочь какую-нибудь, которая строчила доносы. Но выискивать, кто написал донос на меня, я не собираюсь. На прошлом поставлена точка. Все!

Маркин рубанул рукой воздух. Встал, прохаживаясь, видно, чтобы успокоиться.

– Надо продолжать жить, работать. Да и руки чешутся по настоящему делу – не все ж на дядю горбатиться на лесоповале или где-нибудь на руднике, как пришлось мне. Благо выжил – выжил благодаря здоровью, которое мне досталось от родителей, да по причине моей личной настырности. И заверяю тебя: придут документы по реабилитации, и я явлюсь на ваш ученый совет и потребую восстановления справедливости – слишком дороги мне те годы, – дорогие мне годы, когда начиналась моя жизнь и в науке, и в семье, и как отца, и как гражданина. А гражданином своей страны я не переставал быть и там, в колымских лагерях.

– Я в этом и не сомневаюсь, – поспешно добавил Соловьев.

Маркин усмехнулся, ничего не сказал. Немного погодя, спросил:

– Как ты думаешь, Бычко возьмет меня на работу?

– Михаил Федосеевич человек добрый, но взять тебя, думаю, побоится. Ты ведь еще не реабилитирован. Да и не будет он один принимать решение – обязательно соберет всех селекционеров. На мнение людей и сошлется. А мнение, – ну, ты сам знаешь, каким может быть.

– Ну и бог с ним. Работа найдется в другом месте.

Так оно и случилось. Бычко сослался на мнение селекционеров, которые, посовещавшись, решили: с приемом Маркина на работу не торопиться.

В управлении сельского хозяйства Тулунского района предложили место участкового агронома на Гуранскую машинно-тракторную станцию. Маркин согласился, включившись в работу со всей нерастраченной силой стосковавшегося по настоящему делу человека, и скоро с его мнением стали считаться все специалисты: в управлении, в районе, хозяйственники.

Василий Степанович взялся за наведение порядка в севооборотах, в подборе семян для посевов, в качестве обработки почвы. Его решительный нрав, умение доводить дело до конца, способность вникнуть во все детали, работоспособность одних отталкивали, других притягивали к себе, как магнит. Василий Степанович шел напролом, если это касалось интересов дела, и проявлял гибкость, если сталкивался с начальством. Этому он научился в лагере, где выживал тот, кто не гнулся перед всяким фраером, но и не бился головой о непробиваемую стену.

Во всяком случае, в считанные месяцы все, кто с ним соприкасался, поняли, что на должность агронома пришел человек знающий и серьезный, сходясь во мнении, что этот выправит положение даже там, где работа безнадежно запущена предшественниками.

Как специалист Маркин ничего не забыл из того, что знал и что потом затвердил наизусть, выполняя каторжную работу, когда руки заняты, а голова свободна. Маркин научился построчно, постранично повторять читанные некогда книги по агрономии, и в том проявилась еще одна черта его характера: не терять самого себя в любой ситуации и, наоборот, совершенствовать, обогащать знаниями, извлекать полезное для будущей жизни и работы.

Маркин знал, что вернется на тулунскую землю. Вернется не затем, чтобы кому-то предъявить счет за бездарно потерянные годы, а затем, чтобы утвердить себя в своем собственном мнении. Иначе все попусту, иначе грош ему цена.

Работоспособности Василия Степановича удивлялись все, кто с ним соприкасался. Но и это было не самое главное. Главное же было в том, что находящиеся с ним в одной упряжке люди начинали работать с удвоенной силой. Он втягивал в орбиту собственной личности всех, кто в нее попадал, и ничего нельзя было с этим поделать.

Маркин