Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

всякого, кто не испытал ужасы допросов, каторгу Колымы и бесправность поселенца по принуждению – всего того, что выпало на самую середку его жизни, когда человек должен работать. Когда складывается его карьера, рождаются и подрастают его дети. А сам он, если не лодырь и не пьяница, если всего себя отдает любимому делу, приобретает уважение и почет. Все это у него отняли. Биографию отняли. Близких и родных ему людей отняли. Обобрали и обчистили. Облапошили и втоптали в дерьмо.

– Ты ведь, Василий Степанович, будешь предъявлять претензии по поводу авторства, – говорил ему Бычко, после того как Маркин показал ему документ о реабилитации. – Наверное, это правильно, только как еще на совете решат. Хотя, полагаю, в твою пользу решат. А что отказали тебе, так ты уж не обессудь, времена были такие.

– Как говорится, Бог вам всем судья. Меня беспокоит другое: я ведь попал туда не по своей, а по чей-то поганой воле.

– Мне рассказывали, что загнали тебя в места не столь отдаленные по причине кулацкого происхождения твоих родителей.

– Вот у тебя самого, Михаил Федосеевич, к какому сословию принадлежали родители? – спрашивал Маркин. – Молчишь? Так, может быть, дело не в родителях, а в нас с вами: какие мы, такие и наши поступки?.. Так или не так?

– С тобой, Василий Степанович, трудно спорить…

– Трудно, потому что я прав, – прижимал директора к стенке. – Что касается авторства, то после сортов пшеницы, к которым я имею самое прямое отношение, на станции не было создано ни одного сорта этой культуры. Спрашивается: почему? Да потому, что мои наработки оказались единственными и самыми продуктивными. Сейчас вот передан на сортоиспытания сорт «скала» – и в нем есть моя доля работы. Так почему же я должен не претендовать на авторство?

– Должен-должен, кто ж против. Только селекционеров тоже надо спросить, что они обо всем этом думают.

– И спросим. Ведь только подумать: в пяти сортах, районированных за последние двадцать лет, – моя работа. Чем же, получается, заняты были селекционеры все эти двадцать лет, если не наработали собственного материала?

– Тут ты, Василий Степанович, явно преувеличиваешь собственное значение: если бы селекционеры не работали над этим материалом, то и сортов не было бы.

– Все равно шла доработка оставленного мною материала и еще, конечно, сотрудников отдела, которым я руководил, Мусатова, например, – настаивал Маркин. – И я не собираюсь умалять заслуг других селекционеров – честь им и хвала. Только почему же я должен отказываться от собственных детей, каковыми для каждого ученого-селекционера являются выведенные им сорта, в которые он вложил свой труд, свои бессонные ночи, здоровье, время? Почему?..

– Ты хочешь вернуться на свою должность в отдел пшеницы? – напрямую спросил Бычко.

– А что, все может быть, я еще в силе, а селекционеры, как известно, работают до глубокой старости, – ответил с некоторым апломбом Маркин, отлично осознавая, что вернуться на прежнее место – это значит начать с нуля. Перспектива такая его не устраивала.

– Знаешь, Михаил Федосеевич, ты хоть и не селекционер, но мы с тобой оба прекрасно понимаем, что новый, по-настоящему перспективный, сорт пшеницы будет выведен нескоро, может быть, уже после нашей с тобой жизни – ты ведь не на много помладше меня. И сделают это те, кому сегодня лет по двадцать – двадцать пять от роду. Я же для такой работы действительно не гожусь хотя бы по своему возрасту. Направление это в селекционной науке, конкретно на Тулунской селекционной станции, если хочешь услышать мое мнение, сегодня не-пер-спек-тив-но-е. Материал, оставленный Писаревым, Гусельниковым, а затем и мною, выработан полностью. Нужно создавать новый. Нужно искать новые гибридные линии. Нужно пробовать сорта и гибриды других климатических зон и тех сортов, что возделываются за рубежом. Нужны тысячи экспериментов, лабораторных исследований. А для всего этого нужно время. Я ведь не просто прохлаждался по тюрьмам, ишачил на Колыме и потом работал на поселении, я – думал, а если была такая возможность, читал, анализировал, сопоставлял и тому подобное. Я, если хочешь, и в тех скотских условиях не прекращал работы как ученый. Мозг мой работал, память работала, интеллект.

– Ну, коли все понимаешь и представляешь себе перспективу возвращения на свое место, то о чем разговор? – облегченно вздохнул Бычко, которому замаячившая в недалеком будущем возможность возвращения Маркина на станцию не сулила ничего хорошего хотя бы уже потому, что слишком уж беспокойным человеком показался ему Василий Степанович.

– Почему же на свое место? – усмехнулся Маркин. – Я бы не прочь занять место главного агронома станции.

– Ну, там будет видно… – заерзал на стуле Бычко. – Работай пока в Гуране. Оглядись, пообвыкни, успокойся. Женись, наконец…

В этот день состоялся еще один важный для него разговор с Соловьевым, к которому Маркин зашел в отдел. Александр Александрович выглядел осунувшимся, постаревшим, глядел на вошедшего как-то снизу вверх.

– Здорово, Саныч! – с напускной веселостью приветствовал его Василий. – Нездоров, что ли? Что-то неважно выглядишь. А я вот решил тебя порадовать: ныне я реабилитирован полностью.

– А я уже знаю, – ответил Соловьев.

– Откуда же, я, кроме Бычко, ни с кем и не встречался? – удивился Маркин.

– Он и позвонил мне.

– Гляди ты. Недаром говорят, что новость впереди человека летит.

– Возвратишься в отдел? – спросил о беспокоившем его.

– Да на кой ляд мне нужен ваш отдел! – неожиданно озлился Василий. – Добирать те крохи, которые еще ты не добрал или другие не добрали?.. Добирать и скорбеть, что уже не можешь развернуться в полную силу, потому что весь твой материал кем-то использован? Так, что ли?..

– А разве могло быть по-другому? – вдруг, повысив голос, так же зло возразил Соловьев. – Ты где-то там, на Соловках, а мы здесь – дожидайся, пока объявится великий селекционер Маркин Василий Степанович? Нам надо было работать, потому что с нас, а не с тебя где-то там снимали стружку. И нас, между прочим, так же, как и тебя, могли в любой момент арестовать.

– Не на Соловках, а на Колыме – это во-первых, – взяв себя в руки, спокойно поправил Соловьева Маркин. – Во-вторых, ты это с какой стати взволновался, я, по-моему, тебя еще ни в чем не обвинил, да и не собирался обвинять. А великий я или не великий… Ты-то ведь, дорогой друг, без моего материала был бы просто – тьфу! – и более ничего. Пустое место! И, в-третьих, я, конечно, не ангел и, может быть, сказал лишнее, но уж извини – ты сам нарвался.

Соловьев вскочил со своего места, сжал кулаки.

– Ну-ну-ну. – примирительно проговорил Маркин. – Успокойся. Мне еще уголовщины не хватало. Знаешь, там, где