Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

– Шо случилось-то в сам дели, заболела небось, аль кака нужда? – Это подал голос сидящий у окна старик.

– Нет, Егор Матвеевич, не заболела я, а вот действительно случилось – мой отец меня нашел.

Она повела рукой в сторону Маркина, как представляют на сцене артистов – и этот жест дочери отметил он, потому что для Василия Степановича в тот момент все, до единой мелочи, представлялось главным и определяющим всю его последующую жизнь, и он хотел все видеть и все знать. Знать наверняка: нужен ли он такой дочери или уж вовсе нет, и не было в его появлении надобности.

– Не энтот ли твой тятенька, милая? – кивнула бабка в сторону Маркина. – И де ж носила ево нелегкая столь лет? Ты ж, милая, сказывала, у тебя никого нету? Сирота, мол, круглая?..

– Я так и думала, да вот ошибалась.

– Уважаемые, – вступил в разговор Маркин. – Я оставил дочь свою Тамару, когда ей было всего четыре годика.

– Ох-хо-хо-хо-хо. – заохала бабка, не дослушав. – И чё ж ты, паря, оставил-то дитя свое?

– Оставил, потому что меня арестовали, и отбыл я в колымских лагерях, а потом и в ссылке как политический заключенный восемнадцать лет, – отчеканил Маркин, решив одним махом выйти из этого тягостного для него положения. – Короче, перед вами бывший зэк, отсидевший в лагерях и тюрьмах восемнадцать лет, – добавил он твердо.

– Осьмнадцать годков?.. – недоверчиво отозвался со своего места дед. – А теперя взяв да возвернувся?..

Покачал головой, поднялся с лавки, подобрался как-то боком ближе к гостю, заглянул прямо в лицо:

– А не варнак ты, чай, паря? Здеся мы всяких повидали: и ссыльных, и политических, и таких, кто работать не хочет, а тока разбоем промышлят. Не из таковских ты?..

– Да что вы, дедушка, отец мой – ученый, новые сорта пшеницы выводил, чтобы люди хороший хлеб кушали, – вступилась за отца Тамара.

– А дохумент есть? – снова приступил дед.

– Я, Егор Матвеевич, нынче реабилитирован подчистую. Оправдан то есть, потому что за мной никакой вины нет и не было. Есть и документ – вот дочь моя держит его в руках. – Повернулся к Тамаре: – Покажи им, доченька, и прочти, если захотят слушать, – бумагу о его реабилитации Тамара с самой школы прижимала к груди. Так и вошли в дом.

Тамара принялась читать, и видно было, что смысл бумаги ей теперь понятен вполне. С вниманием, каждый на своем месте, слушали и старики.

Хозяева успокоились. Бабка начала собирать на стол, дед из сеней принес четверть самогону.

– Дак, сказывашь, агрономом работашь? – допрашивал дед, подливая гостю в граненую толстостенную рюмку на ножке.

– Работаю, Егор Матвеевич. Главным агрономом на МТС. Три месяца как работаю.

– И хорошо платют?

– Не жалуюсь.

– Так-так-та-ак. Ну а Тамарочку нашу с собой заберешь?

– Зачем же, она ко мне на январские каникулы приедет.

Маркин отвечал, искоса поглядывая на дочь, и видел, как светятся ее глаза, и сам успокаивался, на лице его то и дело появлялась улыбка, ведь жизнь его, как он теперь понимал, выходила на новый виток, откуда начиналась новая светлая полоса. И все в ней будет хорошо.

У него самого будет семья: Маркин вспомнил приглянувшуюся ему в Гуране одинокую женщину, но пока еще не знал, как к ней подступиться.

Бабка, Марфа Романовна, постелила гостю на двух сдвинутых вместе лавках, дед залез на печь, у бабки была своя кровать за печью, там же, напротив, и Тамарина.

Старинной пятистенок погрузился в дремоту: кашлял, сопел, всхрапывал на печи дед Егор, покряхтывала, ворочаясь на своей кровати, бабка Марфа, а он лежал, вытянувшись во всю длину тела на лавках, и думал, думал, думал. О чем в ту ночь думал Василий Маркин, он и не сказал бы. Под утро заснул крепким сном смертельно уставшего человека, который долго шел незнамо куда и наконец вышел к желанному порогу.

Утром, наскоро выпив полкрынки молока, что костлявой рукой придвинула к нему бабка, он пошел договориться в местном районном управлении сельского хозяйства, с кем уехать в Тулун.

– Да вот скоро пойдет машина в Илир, с ней можешь и отправиться, – сказал начальник управления Воробьев, с которым Маркин встречался на областном семинаре в Иркутске. – А там договоришься с лесовозниками.

Забежал поблагодарить стариков, потом – в школу к ненаглядной доченьке. Тамара долго жалась к его груди, заглядывала ему в лицо, шептала:

– Ты у меня, папа, хороший. Я люблю тебя. И маму люблю.

– Я вас тоже люблю, – говорил он тихо. – Так люблю, как даже в молодости, когда ты была маленькая, не любил. Обеих люблю.

– Не теряйся только, я этого больше не переживу, – попросила напослед.

– Приезжай, я буду тебя ждать. И помни: мы теперь одна семья. Я тебе буду за отца и за мать.

Ехали по насыпному гравийному тракту без остановок, переговариваясь с шофером, который назвался Кехой. И Василий, сам не понимая, отчего, вдруг рассказал случайному знакомому всю свою историю. И кто он, откуда, где был, куда ездил и куда возвращается.

Кеха слушал, время от времени вставляя свои замечания, курил одну за другой папироски, смачно сплевывал в открытое окно, крутил баранку – это был еще молодой человек лет двадцати пяти, который в мыслях жил планами о работе на стройке, что разворачивалась в его селе.

– Брошу эту колымагу и пойду в автобазу, – говорил он весело. – Подзаработаю деньжат и заживу кум-королю. Счас большие дела затеваются в Братске, вот только старики мои никак не могут понять, что по-ихнему нонече жить нельзя. Плачет мать, скрипит отец – я вить в семье меньшой. А всего нас у родителей аж десять душ. Брат Степан – в Илире, Михаил – в Тангуе, Володька – в Тэми, Василий – в Покосном. Все – лесовозники. Зарабатывают хорошо и живут – дай бог каждому. А вот сестры – те почти все умудрились разъехаться подальше. Люська с Марусей – в Ангарске, Валя с Надеждой – в Красноярске и только Наташа возле родителей, в Братске. В общем, где учились, тама и замуж повыходили. Тама и остались.

Слушал Василий парня и думал о дочери: все у них, молодых, впереди. Все успеют. И хорошо, что впереди.

И у него, Василия Маркина, начинается новая жизнь. Он себя еще покажет. По-окажет.

Вспоминая свой разговор с Бычко Михаилом Федосеевичем, у которого он побывал перед отъездом в Братск, Маркин усмехался недобро, полагая, что если наложить его прошлую биографию на биографию хоть того же Бычко, то его пережитое придавило бы пережитое